Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 61)

То же происходило и с остальными людьми вокруг. Шипя и ругаясь на своем диковинном старинном наречии, люди спешили домой.

Улицы снова опустели. Тишина. Даже звери, оставленные на капище, вели себя на удивление смирно.

Уже перевалило за полдень, а Тимоскайнен так и не вернулся. Серпин пробовал стучаться в двери, но ему никто не открыл. Злой и раздосадованный, он вернулся на берег – под навес для дров. Его писчий инструмент – прутик – лежал на том же месте, где его оставили.

– А, – три черточки.

А ведь прав Мореслав, собака. Княже… Серпин в самом деле происходил из семьи обедневших дворян. Закончил педагогический в Петербурге еще до войны, потом был мобилизован на фронт.

– Б, – две черточки и полумесяц.

Бойцом он был храбрым: успел побить и немцев, и австро-венгров, но вот при обороне Минска беда настигла: их кавалерийский полк попал в засаду. Серпин не помнил, как в него стреляли и как он оказался придавленным лошадью.

– В, – два полумесяца и черточки.

Встреча с немецкой пехотой и роковой удар траншейной дубинкой зато запомнились прекрасно.

– Г, – две черточки.

Грай воронья разбудил его на обочине. Ребра и нога сломаны, в месиво превратились пальцы руки. Но Серпин упрямо полз вдоль дороги, испытывая чудовищную боль от каждого движения.

– Д, – три черточки, перекладина, два хвостика.

Дорога мучений подарила спасение. Серпина подобрали крестьяне; последнее, что он помнил, это почти плоский небосвод над головой и заботливые прикосновения больших рук.

– Е, – четыре черточки.

Его разбудила боль. Над ним нависло узкое и носатое лицо Гаврилы Абрамовича Фельдмана – талантливейшего полевого хирурга, вынужденного выкреста и искреннего коммуниста. Эти факты он узнал от самого Фельдмана, когда тот, оставшись с пациентом наедине, начинал без умолку болтать. Симпатии к красным не одобряли офицеры, но талант хирурга заставлял их мириться, как сам Фельдман смирился с нуждой принять православие в качестве пропуска из черты оседлости.

– Ж, – шесть черточек из одной точки.

Жестикулируя как заправский дирижер, декламируя горячо и убедительно, Фельдман вещал о серпе и молоте, что воспарят над этой искалеченной страной, исцелят ее и поставят на ноги.

– З, – два полумесяца.

Забавная ирония: коммунизм в лице Фельдмана спас жизнь потомственному дворянину. Когда челюсть зажила настолько, что можно было говорить, Серпин, собственно, и решил, что теперь он Серпин. Серпин Иван Иванович, из крестьян: так он представился офицеру-распорядителю военного госпиталя. Великая война породила великий бардак, и никто не обратил внимания, что еще один человек потерял документы. А потом было поступление в Тверской учительский институт, учеба экстерном, долгая работа с логопедом, чтобы избавиться от шепелявости.

– И, – две черточки и перекладинка.

И вот он здесь…

Серпин засыпáл с мыслью о возвращении Тимоскайнена. Конечно же, думал он и о том, что для острастки накажет несколько человек. Крепко накажет, чтобы остальным было неповадно.

Хорошенько выспавшись, Серпин понял, что его заперли.

Снаружи дверь звякнула железом, будто повесили петли с замком. Ставни заколотили доской, хотя Серпин мог поклясться, что не слышал, как работают молотком. Оставалась надежда на люк, но и та себя не оправдала: крышку подперли чем-то снизу – шестом или стопкой чурок. Для верности Серпин даже попрыгал на люке, но тот не поддавался.

– Толя, ну где же ты, собака?!

«Не можна, кроу пролиешь на день вчешний пред Переплутовым, с ума сойдешь», – вспоминались слова Мореслава. Стало быть, потом будет можно. И фантазия рисовала самые разные картины расправы.

Время до вечера ползло предательски медленно, и когда снаружи кто-то завозился с замком, Серпин обрадовался.

– Толя! Толя!

Но это был не Толя. На пороге стоял Мореслав в компании жуткого уродца. Волхва в нынешнем облике удалось узнать только благодаря кошмарному сну, приснившемуся намедни: борода из плавников, огромные, как от базедки, глаза, кривой рот, полный острых зубов. Спутник Мореслава был голый, ссутулившийся. Его черная кожа смолянисто блестела в свете масляных ламп. Рот на покатой и вытянутой башке был широко раскрыт, глаза без век смотрели на Серпина внимательно, читался во взгляде злобный ум.

– Это что же это, – шептал Серпин испуганно. – Это как это?

Глубоководная рыба, слепленная по подобию человека, держала в руке краденый маузер. Видно было, что она понятия не имеет, как им пользоваться.

– Это молодший ры-ы-бник, – довольно протянул Мореслав. – Родич! А скорай старшие придуть! От тогдай песня буде!

– А ну, – Серпин потянул руку к маузеру, – отдай, а то поранишься еще.

Рыбочеловек тряхнул пистолетом, надеясь на выстрел. И когда оного не последовало, над головой его загорелся жгутик с фонариком на конце. Такие же огоньки, пронзительно синие, Серпин видел на лодке в свою первую ночь в этом селе. Стало вдруг так хорошо, что он забыл обо всем, даже кривая кость и раздробленное колено перестали волновать. Мир исчез. Остались только огонек и Серпин.

Впервые за десять лет он не хромал. Рыбочеловек легонечко подталкивал Серпина, и тот послушно шел вперед.

Привели его на капище. Люди, вернее то, во что они превратились, самозабвенно готовились к празднику.

Селяне разделись донага, оскверняя своим уродством прекрасную лунную ночь. Растительность на телах мужчин походила на водоросли, разновеликие головы были одинаково пучеглазы. Одни из них разбухли как утопленники, другие же напротив – иссохли и вытянулись. Женщины отличались от мужчин лишь наличием отвисших, сплющенных грудей с гроздьями икринок вместо сосков.

Серпин блаженно улыбался, послушно сел возле главного столба, завел руки за спину и позволил себя связать.

В глазах рябило от беспрестанного мельтешения розовых тел, кричали жертвенные животные, суетились в клетках птицы.

Когда Серпин пришел в себя, озверевшие селяне начали свою гекатомбу. Две бородавчатые рыбобабы истерично полосовали глотки большим черным петухам, брали обезглавленные тушки за лапки и словно огромными пернатыми кистями расписывали столбики старших рыбников. Совсем рядом отчаянно заревел бычок, но, к счастью, наблюдать его мучения не пришлось из-за мельтешащих туда-сюда тел. Страшно было представить, что уготовано самому Серпину: его привязали к самому главному, Переплутову столбу, а это могло означать лишь одно: он – основное блюдо. Однако оставался шанс: пока вокруг царила суматоха, можно попытаться перетереть путы о столб.

Из толпы показался Мореслав. Плавнички его бороды беспрестанно шевелились, и оттого багровое лицо его походило на кусок гнилого мяса с копошащимися опарышами.

– Княже! От он ты, княже! – Мореслав держал в руках кривой костяной кинжал. – Ты не мысли, княже, же шибко вмярешь. Мучити тя буду! Кроу пускати, покуда не помолишься Переплуту. И ото кеды Переплуте прийде, примешь смерть с радостем! А Переплут избавит, душу збере. Егойный будешь!

Мореслав, покачиваясь, двинулся вперед. Поигрывая кинжалом, он противно заклокотал.

– Ножек две, ножик мне! – воскликнул он.

Старый солдат приготовился с достоинством принять мучения, но в толпе вдруг истошно заорали. Серпин открыл глаза и увидел, как селяне бросились врассыпную, а над поверженным розовым рыбочеловеком склонилось долговязое, горбатое, тощее существо. Оно с аппетитом лакало кровь из распоротого живота своей жертвы.

– Упырь! – заорали из толпы. – Бежимы, людзие добры, бежимы!

Мореслав обернулся, вскрикнул и двинулся подальше от капища.

– Бра-а-а-а-а-а-а-атец! – провыл упырь. – Пошто вы меня в земь-то? Бра-а-а-а-а-атец, а ну постой! Ну куды ж вы? Я за вами соскучился, грустно едному былэ под земью-то!

Подмога пришла откуда не ждали; Серпин истерично тер путы о столб. Кустарная пенька поддавалась хорошо, но кожу жгло, она слезала с запястий. Через какие-то мгновения под руками стало горячо и мокро от крови, но Серпин продолжал тереть чертову веревку. Еще минутка, и пенька не выдержала. Серпин стряхнул с запястий кровь и собрал остаток сил, чтобы подтянуть ноги ближе. Справившись, наконец, и с этой задачей, Серпин развязал веревку на лодыжках, держась за столб, аккуратно поднялся на ноги и захромал прочь из села.

Путь он держал к пригорку, к единственной дороге, что соединяла гиблый поселок с цивилизацией.

За его спиной кричали селяне, плакали дети, громко выл упырь, наслаждаясь свежей кровью.

Серпин забыл о времени, старался забыть и о боли. Уже близился пригорок, уже виднелась дорога в свете полной луны.

Море вдруг застонало низко и протяжно. Хромая вверх по склону, Серпин остановился на мгновение и оглянулся. Из воды показалась сперва исполинская голова – пучеглазая и большеротая, совсем как на жертвенном столбе. В этом чудище он узнал Переплута. Морской бог неотрывно смотрел на Серпина немигающим взглядом, и глаза его светились желтым – будто на горизонте зажглись еще две луны. Переплут поднялся из воды по пояс, огромный, как крепость. Следом над ровной гладью моря показались и другие твари. Все та же кривая стать – пародия на человеческую, все те же пучеглазые рыбьи рожи. Были они на порядок меньше Переплута, но все равно огромные. Рыбники.

Серпин припустил вверх по склону со всей возможной прытью. Одолев вершину, он упер руки в колени и согнулся, сблевав в пожухлую прошлогоднюю траву. Затем вытер рот рукавом плаща, выпрямился, чтобы отдышаться.