Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 46)

В этом опустевшем, удобном для обороны городке командование намеревалось оставить большое количество раненых под охраной танка и двух взводов солдат, в то время как техника ушла вперед. Однако после злополучных происшествий пришлось отойти в соседнюю деревню, занятую раньше, – но и там уже через сутки вся вода оказалась отравленной: колодцы, река, даже ключи в окрестностях.

– Вот так, – разводил руками Савичев. – Вчера пили – и ничего, а сегодня уже повсюду отрава. Родники исхитриться испоганить – да как такое вообще возможно? Воду издалека приходится возить! Куда прикажете девать раненых в таких условиях?

В сопровождении автоматчиков, настороженно зыркавших на закрытые тяжелыми ставнями окна и темные дверные проемы – вроде город пуст, но мало ли, вдруг откуда-нибудь фриц высунется, – спустились по переулку на площадь. Здесь Крейц снова внимательно огляделся. Площадь – одно название: островок скругленной течением времени и лоснящейся от влаги брусчатки, припушенной у стен неожиданно ярким, зеленым, сочным мхом. Ненамного шире прихожей в просторной квартире. И каменный фонтан – всего-то размером с лохань, какие в банях используют.

Напротив фонтана темнел высокий портал кирхи, такой же старинной и сумрачно-серой, как прочие постройки вокруг. И вот с кирхой определенно что-то было не так. Что именно – Крейц понять не успел: из соседнего переулка выскочил Володька Зайцев, за которым едва поспевали двое бойцов. Им было велено осмотреть ближайшие дома.

– Георгий Янович, вы эти веники над дверями видели? – азартно воскликнул Володька. – Ох, нечисто тут!

– Видел, – поморщился Крейц, пытаясь поймать ускользающую мысль.

– А фотографии? Местные ведь не всех своих детей фотографировали! Как думаете – это защита от сглаза? Но почему только одного ребенка защищают?..

Стоявшие рядом бойцы слушали их, как в таких случаях обычно бывало, в полнейшем обалдении, бросая насупленные, настороженные или полные любопытства взгляды. Да, часто Крейц и Володька вели такие разговоры, непредставимо дикие для советских людей, – хотя с виду вроде обычные офицер и красноармеец. Впрочем, это еще как посмотреть. Володька для простого бойца был на редкость нерасторопен: вечно простуженный, с красным шмыгающим носом, ботинки с обмотками вместо сапог, причем обмотки то и дело спадают, из-под них торчат штрипки кальсон, а шинель сидит как на чучеле. Крейц, напротив, был аккуратен и подтянут, с непроницаемым выражением сухого лица, бледнокож и бледноволос настолько, что издали казался седым. И хоть был он совсем молод, но мнимая эта седина и полнейшая безэмоциональность прибавляли ему лет. С одинаковым вымороженно-равнодушным выражением он мог смотреть и на прелестную девушку, и на развороченное взрывом снаряда мертвое тело.

Вдоль длинной стены кирхи прошли к хозяйственным постройкам на задах – сложенным из грубого камня сараям, почти без окон, с поросшими мхом черепичными кровлями. Здесь город резко обрывался – крутой склон спускался к реке. В заводи у берега покачивалась дохлая рыба. За отравленной рекой чернел непроглядный лес. К концу февраля снег здесь уже почти стаял, но небо уже который день было затянуто до горизонта низкими тучами, и все было темное, отталкивающе-неприветливое, мертвецки холодное.

Ворота ближайшего сарая стояли распахнутые, возле них дежурили автоматчики. Запах чувствовался уже на улице. Смрад мертвечины, столь густой, что от него, казалось, слипались ноздри. Савичев зашел внутрь и остановился, смотря на что-то у себя под ногами. Оглядываясь по сторонам, Крейц и Володька последовали за ним.

Света хватало, чтобы разглядеть не только открытый широкий люк в деревянном полу, но и то, что белело там, внизу, на глубине в пару метров.

Володька зажал ладонями рот, выпучил глаза и сделал такое движение, будто собирался нырнуть головой вниз в зловонную яму. Но удержался: выпрямился и вздохнул. Убрал руки от лица.

– Молодец, – тихо сказал Крейц, направляя вниз луч плоского карманного фонаря. – Терпи.

И в очередной раз, как и прежде в подобных случаях, подумал, что ему самому-то куда проще: все-таки он медик, да еще военный фельдшер в прошлой, обычной жизни. А вот Володька – филолог, не дело это для книжника – столько на мертвецов смотреть. Полгода тому назад Крейц его, по сути, спас. Неуклюжий, вечно что-то терявший, то ложку, то пилотку (хорошо хоть, не винтовку), Володька тем не менее никогда не забывал какую-нибудь книгу, которую таскал с собой и по вечерам читал товарищам – и однажды попался на том, что подобрал где-то Евангелие и принялся читать бойцам вслух его. До Крейца вся эта история докатилась, когда Володькой уже занялись смершевцы, а тот, наивный, еще пытался уверить особиста, что, по его наблюдениям, солдаты, слушавшие Евангелие, становились более удачливы и неуязвимы в бою: «Библейский Бог тут ни при чем, это просто сила слова – доброго слова!» Крейц показал особисту неприметную печать в документе, объяснил, что давно нуждается в помощнике, – и вскоре Володька уже потчевал проверенным веками добрым словом юного новобранца, который порой говорил не своим голосом и вообще вел себя странно – хоть и мелкая совсем сущность подселилась в мальчишку, но вреднющая, еще и не с первой отчитки ушла.

…На дне ямы горой лежали нагие тела девушек-подростков. Лет четырнадцати-пятнадцати – той поры, когда, еще не оформившись толком в женщин, девушки уже манят красотой, причем здесь красота была исконно-германская, мифическая, лорелеевская: водопады распущенных золотистых волос, тонкие точеные черты – будто бросили в яму растоптанный букет цветов.

– Какая тварина это сделала, зачем? – прошептал рядом Савичев и добавил матерное.

Крейц смотрел, и лицо его было, как всегда, безучастно-равнодушным. Его работа – очень внимательно смотреть. Подмечать каждую деталь.

– Возможно, жертвоприношение, – сказал он.

– Кому, для чего?

– Пока не могу знать, товарищ полковник.

– Так вот, лейтенант, берите столько бойцов, сколько вам нужно, ноги в руки – и вперед, – тяжело сказал Савичев. – Чтоб под каждым кустом тут рыли, но эту гадину нашли! Не сыщете – лично доложу в СМЕРШ, что плохо работаете! Потому что если об этом, – он ткнул пальцем в сторону ямы, – кто-нибудь разнюхает, то с меня маршал Конев голову снимет. Что немцы, что союзники – они же все на нас повесят! Хороша армия-освободительница, которая в тылу оставляет трупы немецких девчонок!

Маршала Савичев упомянул недаром – именно по приказу Конева еще в самом начале наступления на Силезию перед строем были расстреляны сорок солдат и офицеров, и с того дня не было в Силезии ни единого случая изнасилований или убийств мирных жителей. А что творится на других фронтах – этого Крейц не знал, да и не хотел, в сущности, знать, но однажды Савичев в его присутствии обронил, что бывает по-разному. «Вот она, проклятая Германия!» – так гласили надписи на щитах, что советские солдаты ставили у дорог на пересечении границы ненавистного рейха. И через эту границу шли и шли мужчины, чьи семьи погибли от немецких пуль, или от блокадного голода, или в огне, или под пытками; шли те, кто на собственных руках выносил из обгоревших изб трупы заживо сожженных немцами соотечественников – детей, женщин, стариков. «Убей немца! – трубили газеты праведно-надрывными статьями Эренбурга. – Мы знаем все. Мы помним все. Мы поняли: немцы не люди!» И случалось, конечно, всякое. Любая война, даже самая священная – густой замес крови и дерьма, это еще, кажется, Толстой сказал, хотя нет, гуманист Толстой выражался куда мягче. Крейц тогда все-таки не выдержал, сквозь маску невозмутимости прорвались эти слова, про кровь и дерьмо. А Савичев ответил, что хотя бы дерьма в своем полку не допустит.

Солдатский фонарь бросал ломаный круг тусклого желтого света на сваленные внизу тела, от движений руки по землисто-бледной плоти ползли тени, и казалось, будто мертвецы шевелятся, но не сами по себе – а ворочается что-то под ними, оплетая их живыми тенями, будто сетью щупалец или гигантских стремительно растущих корней.

– Надо спуститься пониже, посмотреть, – сказал Крейц, и из соседнего сарая бойцы притащили лестницу. Но посмотреть не особо-то получилось: в яме смрад оказался настолько силен, что будил тошноту даже у Крейца, ко всему привыкшего за два года фронтовой фельдшерской службы. Это был удушающий запах разложения, сырой земли и еще чего-то неопознаваемого, каких-то густых перебродивших животных соков. Кругом из щелей в кладке почему-то торчали корни росших у сарая старых деревьев – будто их нарочно оставили, когда копали подпол. Прикрывая нос и рот рукавом, Крейц осмотрел трупы вблизи. Всем немкам проткнули горло в нескольких местах, а то и вовсе вспороли. Видать, шилом орудовали или чем-то подобным, тонким, круглым в сечении, хорошо заточенным. Следов совокупления не видно. В какой-то миг почудилось, будто из раны лежавшего поверх прочих трупа скользнуло что-то гибкое, антрацитово-блестящее, вроде сороконожки – насекомое? рано же для них еще, – но сколько он ни приглядывался, больше ничего не заметил, и в конце концов, из последних сил сдерживая тошноту, выбрался наверх, ловя взгляд Володьки: таким, судорожно хватающим воздух, Володька его еще не видел.