Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 24)
– Поблевал и перестал. Молчи, Толька. Заткнись наконец. Потерпи, к нам уже летят.
– Жилин… а я… на море… хочу.
– Поедешь. Еще поедешь. Только молчи.
– Знаешь… сесть… на берегу… и рисовать… как… Айвазовский… Девятый… вал… Волна… а за ней… солнце… надежда…
– Нарисуешь еще, Толька, все нарисуешь. И получше Айвазовского. Все еще наладится.
– Я… знаю… Жилин… наладится… обязательно… нала…
Дмитрий Карманов. Колпашевский обрыв
– Труп, – подтвердил Ушков.
Хотя это было очевидно всем троим. Лицо в воде, руки неестественно вывернуты, ноги запутались в кустах прибрежного ивняка – живым такой человек быть не мог.
Григорьев сопел и переминался с ноги на ногу. Он не хотел лезть в ледяную воду, но чувствовал, что придется. А Нина Павловна стиснула зубы и подумала: «Ну почему именно в мою смену?»
Нет, она не первый год работала следователем. И в Томске почти каждую весну вылавливали из Томи «поплавков-подснежников», сгинувших подо льдом зимой и выплывающих с ледоходом. Но тут, в крохотном Колпашево, в ее первую весну, да еще и накануне праздника…
– Ну, – кивнул Ушков Григорьеву, – полезли?
Здесь, в районе речпорта, Обь разлилась широко, и рыжие плети тальника оказались наполовину в воде. Сверху казалось, что труп лежит на мелководье, но, едва спустившись, Ушков сразу ухнул по пояс в мутную жижу. Выматерился, но вполголоса – все-таки наверху женщина. Он вообще как судмедэксперт не должен сам тягать клиентов, но что поделать, если вся опергруппа – он, сержант-водила да эта новенькая.
– Григорьев, ет-тить тебя, давай помогай!
Вдвоем они вытащили тело на берег. Оно оказалось неожиданно легким, почти невесомым, как высохший майский жук. И здесь же, еще до погрузки в машину, Ушков понял, что с трупом что-то не так. Мужчина? Женщина? Не понять – голова будто в известке, сожравшей и волосы, и черты лица. Но судя по одежде – холщовые кальсоны и грязная рубаха-косоворотка – все-таки мужчина. Косоворотка? Однако. И вдобавок полотенце – обычное вафельное полотенце на шее, свернутое валиком и завязанное на узел.
Но это еще не все. Труп был сдавленным, словно угодившим под пресс – между льдин его, что ли, зажало? И кожа. Коричневая, задубевшая, как у мумии. Все это совсем не походило на обычных утопленников – белесых, разбухших, тяжелых. Пожалуй, никогда прежде Ушкову не доводилось видеть таких мертвецов.
– Причина смерти? – Нина Павловна отвела взгляд от трупа.
– Вскроем – и увидим. Хотя…
Ушков присел на корточки и пригляделся к голове покойника. Затем натянул перчатку и очистил его затылок от грязи. В задней части черепа виднелась аккуратная дырочка.
– Похоже, огнестрел.
В отделении творился дурдом. Нина Павловна пыталась дозвониться в горпрокуратуру, но утыкалась в короткие гудки. Потом телефон у нее отобрали, а майор Семин тут же выловил ее из кабинета:
– Ниночка, милая, хватит линию занимать. У нас тут все с ума посходили – три вызова, один дурнее другого. Весеннее обострение у них, что ли… Возьми внизу у дежурного адреса, пробегись по ним. Только надо сегодня. Конец месяца, завтра Первомай, сама понимаешь.
– А что за вызовы, Сергей Петрович?
– Да ерунда какая-то. Якобы мертвые по городу ходят.
– Мертвые?
– Ну да. Чепуха, конечно. Но люди звонят, сообщают. И заявления. Надо реагировать. Возьми бланки, опроси.
Семин махнул рукой и пошел к себе.
Шагая в дежурку, Нина Павловна подумала, что майор прав и ходячие покойники – это, безусловно, ерунда. Но все-таки хорошо, что он сказал ей об этом уже после возвращения с места находки прибрежного трупа. Тот коричневый мертвец все никак не выходил у нее из головы.
Учительница русского языка и литературы, степенная дама с седым пучком на голове, поджимала губы после каждой фразы.
– Урок сорван. Полностью.
Молчание. Поджатые губы.
– Кем сорван? Почему? – Нине Павловне приходилось вытягивать ответы чуть ли не силком.
– Заглядывал. В окно.
И снова пауза и рот, похожий на куриную гузку.
– Кто заглядывал?
– Мертвец этот.
Нина Павловна вздохнула:
– Опишите его, пожалуйста. Как можно подробнее. Что вы запомнили?
– Голый череп, черные глазницы.
– Все? Больше ничего не помните? В какое окно он заглядывал? Сюда, на второй этаж?
– Сюда, да.
Нина Павловна подошла к окну. Рамы и стекла целы. Внизу – ни уступов в стене, ни следов.
– Но как он сюда забрался?
– Не знаю. Залез как-то.
– А вы что? Что предприняли?
Учительница напряглась еще сильнее:
– А что я? Я по инструкции. Дети перепугались, девочкам у окна плохо стало. Всех вывела, сообщила завучу. Скорая… Милиция… Все как полагается.
Нина Павловна покачала головой и достала бланк опроса. Похоже, ничего больше здесь не узнать. Четвертый месяц она в Колпашево, все здесь друг друга знают, а она – чужая. Чужая для всех.
Но все же. Мертвец в окне второго этажа?
Нина Павловна распахнула дверку милицейского «бобика-канарейки» и взвизгнула от неожиданности. На переднем сиденье скалился свернутой набок челюстью человеческий череп.
А на водительском сиденье скалился лучезарной улыбкой сержант Григорьев.
– Не пугайтесь, товарищ следователь!
Нина Павловна почувствовала, что щеки горят, наливаясь пунцовым стыдом. Товарищ следователь, ага. Визжит, как глупая трусливая баба.
– Что это, Григорьев?
– Череп, Нина Павловна. Экспроприирован в качестве вещественного доказательства!
Надуваясь от гордости, сержант рассказал, что пока следователь возилась с опросом учительницы, он наскоро поспрашивал любопытную детвору, окружившую милицейскую машину, и выяснил, что Пашка и Мишка Степановы раздобыли где-то человеческий череп («Настоящий!» – восклицали первоклашки), насадили его на палку, а после пошли пугать друзей и знакомых. И конечно, добрались до школы.
Палка, второй этаж – картинка мгновенно сложилась. Нина Павловна потрогала череп. Нет, не муляж. И действительно человеческий. А вот челюсть явно не родная – больше по размерам, да и другого оттенка. К верхней части ее прикрутили обычной проволокой, так, чтобы рот можно было открывать и закрывать. Получилось жутковато.
Она перевернула череп. Дырка. Маленькая круглая дырка сзади.
Дом был небедный. Стены в коврах – не типовых советских, а плотных, набитых, пахнущих настоящим югом. Лакированный сервант с баррикадами хрусталя за мутным стеклом, цветной «Рубин», часы с кукушкой, кресло-качалка, телефонный аппарат – все говорило о том, что у хозяина жизнь, в целом, сложилась. Разве что – Нина Павловна подметила это сразу – ни на стенах, ни на столе, ни на шкафах не было фотографий. Вообще никаких.
– Садитесь, – старик подвинул стул.
Пожалуй, он еще старше, чем показалось ей вначале. Одуванчиковые волосы, седая щетина и выцветшие глаза, выражение которых не разобрать за толстыми линзами очков. И руки. Морщинистые трясущиеся руки. Что это – старческий тремор? Или, может быть, страх?
Нина Павловна присела. Терпко пахнуло землей и рассадой, выставленной на подоконнике.
– Это я звонил. Воробьев моя фамилия. Алек… – его голос прервался, – Алексей Антонович.
Старик достал паспорт и положил перед следователем. Пальцы по-прежнему мелко дрожали.