Ида Мартин – Призрачный поцелуй (страница 49)

И тут вдруг экран ожил. Сначала пропали все сообщения. Потом по его черному прямоугольнику прошла белая неровная полоса и, сузившись до точки, исчезла в глубине, а из того места, где она схлопнулась, стало быстро проступать призрачное расплывчатое лицо. И вот уже тот самый мифический парень – Леня Шалаев, криво ухмыляясь, смотрит прямо на меня.

Я отказывалась верить тому, что происходит. Но это определенно был он, только неправдоподобно пиксельный и ужасающе бледный. За его спиной различила очертания своей подъездной двери.

– Спускайся сюда, – приблизившись к камере, прошептал он. – Я тебя жду.

Дыхание перехватило. Я больше не чувствовала ни своего тела, ни себя саму. Пальцы непроизвольно разжались, и, плавно выскользнув из них, телефон свалился на пол.

Раздался глухой стук и хриплый, захлебывающийся смех Лени.

– Эй, Алиса… Алиса… Не нужно так. У нас с тобой все только начинается.

Бросилась в гостиную, выскочила на балкон и посмотрела вниз.

Мы жили на восьмом, но, если Леня стоял на дорожке перед подъездом, я должна была его увидеть.

От промозглого осеннего воздуха кожа вмиг покрылась мурашками. Босые ступни обожгло холодом кафельной плитки.

Вцепившись в балконные перила, выглянула вниз.

Возможно, это был обман зрения или самовнушение, но там действительно кто-то стоял. Смутный, едва различимый, скорее напоминающий тень силуэт.

– Что-то случилось? – За моей спиной резко вспыхнул свет.

Я обернулась, в комнате стояла мама и обеспокоенно смотрела на то, как возвращаюсь с балкона и закрываю за собой дверь.

– Нет, ничего, – с трудом выдавила я. – Просто не могу заснуть. Хотела воздухом подышать.

– Выпей теплого молока, – посоветовала мама. – И не топай так больше.

Я дождалась, когда она скроется в спальне, и на цыпочках прокралась к себе в комнату.

Телефон лежал на том же месте, но, даже включив верхний свет, опасалась к нему подойти, словно он был живым и мог наброситься на меня в любую минуту. Однако звуков он больше не издавал, а экран не горел.

Выждав пару минут, я все же подняла его. Не могло же мне это все привидеться?

Осторожно нажала кнопку активации и чуть снова не швырнула трубку на пол.

Отвратительно белое лицо Лени Шалаева никуда не делось. Оно смотрело на меня пристально, с нетерпеливым раздражением. Губы скривились в жесткой полуулыбке, в черноте зрачков отражался голубоватый свет.

– Продолжим? – медленно проговорил он, не сводя с меня глаз.

– Нет, – тихо, но твердо ответила я. – Никакого продолжения не будет. Во-первых, я не стану выполнять твои указания, потому что не соглашалась на эту игру. А во-вторых, тебя не существует.

– Но ты же видишь меня? – Он поводил камерой, показывая себя со всех сторон.

– Это самовнушение. И если не захочу тебя видеть, то ты исчезнешь.

– Серьезно? – Послышался сдавленный смешок. – И как же ты это сделаешь?

– Сейчас узнаешь.

Зажмурившись изо всех сил, я подумала о том, что сплю и просто должна проснуться; что лицо в телефоне – это ночной кошмар, вызванный моей бурной фантазией и убежденностью в том, что могу видеть недоступное другим. Если прекратить в него верить, он пропадет, потому что Рома прав: с нами случается только то, к чему мы сами себя подталкиваем. На что настраиваемся и чего ожидаем. Я настойчиво искала этого Леню, вот он и пришел. И теперь во что бы то ни стало требовалось доказать, что подобного не может быть.

Сколько я так просидела, неизвестно, но, когда открыла глаза, призрак исчез. Странное приложение тоже. Часы на экране показывали два сорок, хотя меня это не остановило.

– Ты с ума сошла, Серова, звонить в такое время, – сонно промычал в трубку Рома. – Что-то случилось?

– Да! Случилось! Настала твоя очередь доказывать, что ничего ирреального не существует! Хоть формулами своими, хоть медицинской энциклопедией, хоть теоремой Лагранжа или Виета.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас. Потому что, если я немедленно не приму твою рационально-материалистическую точку зрения, будете искать меня на другой стороне!

Лиза Белоусова

Из леса приходящие

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Опустошение, утрата, оцепенение, сожаление, плач.

2. Есть ли жизнь после смерти?

В том, что смерть – не конец, я внутренне (и абсолютно) убеждена.

Порой на меня накатывает знание, что я ходила по земле прежде и что рано или поздно мне суждено вернуться куда-то, давая циклу новый виток.

Однако, думаю, посмертие не едино для всех, как не едина и жизнь. Если каждый проходит свой путь на этом свете по-своему, отчего и тому свету не быть таким же многоликим и непредсказуемым?

3. О чем эта история?

Когда мне предложили написать рассказ о призраках, я смутилась: призрак – не тот образ, к которому я прибегла бы сама по себе. Мне куда ближе восставшие мертвецы, нежели неупокоенные души. Кроме того, призрак – почти всегда символ глубоко личный, и мне казалось, что историю о нем нужно писать тонко и интимно, а это не мой конек.

Поэтому прежде, чем приступить к делу, я попыталась понять, что «призрак» значит именно для меня; как я готова говорить о нем – как о лирике или как о готике, как о трагедии или как о чем-то противоестественном. Вышло иначе – по крайней мере, на уровне замысла, – так как мне хотелось и сохранить болезненно-личный аспект, и избежать строгого противостояния протагониста и привидения.

Главная героиня «Из леса приходящих», Лера, ведет борьбу в нескольких направлениях: с собственной памятью (что иногда кажется борьбой с ее бабушкой, оставшейся для нее противоречивой фигурой), со смертью и с конкретным призраком. Она вовлечена в экзистенциальный конфликт, где призрак – ипостась самого примитивного человеческого страха, страха смерти.

Я хотела рассказать историю о том, как страх перед концом и тлением не позволяет наслаждаться тем, что мир может нам предложить, и как постепенно разрушает нас изнутри. Как заставляет терзаться перед лицом того, что мы не в силах изменить. О том, что, чтобы вырваться из его тисков, нужно посмотреть первобытному ужасу в глаза и признать, что наша встреча неизбежна, но мы не можем позволить ему отравлять то время, что нам отведено здесь и сейчас. О смерти думать нужно – она жестока, но дает нам многое, – однако нельзя позволять ей калечить нас.

В конце концов, все мы пройдем сквозь лес. Но «не сегодня».

Призрака поймала на камеру моя бабушка. В удушливый августовский вечер она отправилась бродить у кромки леса, прихватив с собой цифровой фотоаппарат. Позже, уже в городе, угощая меня бутербродами, рассказывала: гуляла она далеко, за окраиной деревни. Я помнила то место: когда-то оно было раскидистым лугом – если встать в самом центре и кликнуть, можно услышать эхо. Но чаща разрасталась и теперь приникала к заборам жилых изб – никто не убегал на луг, ведь луга не стало.

Однако бабушка по старой памяти спускалась к оврагам, где некогда плескались ручьи. В тот раз, впрочем, она не заходила глубоко, пробираясь вдоль юной, но уже загустевшей рощи. «Щелкала» комаров, кишащих у смородины, и сорок, покачивающих хвостами среди ветвей. Сидя в цветочной кухне в ее квартире, я пролистывала кадры – череду изумительных мелочей, – пока она не постучала пальцем по экрану: «Вот!»

На первый взгляд фотография ничем не отличалась от прочих – просто кусочек полынного простора, перетекающего в угрюмую хвойную полосу. И все же что-то в ней отталкивало сразу – как если смотришь на фарфоровую куклу и ждешь, когда же она моргнет. Бабушка увеличила снимок, перескочила через два-три пиксельных квадрата к пышным зарослям у «врат» в лес…

Сначала я почти отмахнулась: «Это всего лишь тень», – но это не было тенью, как не было бликом или пятном на пленке. На искрящемся солнцем изображении чернел мертвец: плоть отслаивалась с губ и подбородка, обнажая зубы и десны; волосы лезли в лицо, прикрывая ввалившиеся глаза, – будто его терзал грозовой ветер. Но ветер не поднимался в тот день, и я подумала – быть может, для призраков нет покоя и они не в силах согреться. Озноб пронизал до костей, и я торопливо оттолкнула фотоаппарат:

– Удали. Не надо держать усопшего поблизости.

Но призраки навязчивы и, стоит их заметить, отказываются уходить. Наблюдают.

Ждут.

После похорон к дому бабушки отправилась я – одна. Разобрать вещи, как деликатно намекнули родственники, имея в виду вымести все скверное прочь. С тех пор как она окончательно обосновалась в глуши, они едва ли навещали ее – опасались подцепить сумасшествие, словно оно бешенство, которым можно заразиться. Не мне их упрекать: я и сама то и дело изобретала предлоги, лишь бы не возвращаться. Не трястись на узкой колее, продираясь сквозь бурелом, не спать в стылой пристройке, увешанной зверобоем и усыпанной солью. Воздух здесь отдавал сыростью, тиной и толченым чесноком; так пахло помешательство.

Меня никогда не хватало дольше чем на одну ночь – вонь впитывалась в кожу, пористым лишайником прорастала изнутри. Уезжала я неизменно в спешке, утром, пока безумие не набухло в тревожном полуденном свете, и не оборачивалась на бабушку – та провожала, стоя на крыльце, с тонкой улыбкой, будто все понимала.

Я могла бы никуда не ехать – меня тоже не осудили бы. Однако, прежде чем взвесить шансы, уже закинула сумки в багажник и объявила, что буду вне зоны доступа. Стоило нервно дернуть щекой – «Мне нужно… время… чтобы справиться с этим», – как вопросы иссякали, и люди выдавливали лишь робкое: «Конечно! Береги себя».