Ида Мартин – Дети Шини (страница 6)
Как и все. Только я осознаю эту болезнь. Чувствую, как она развивается, растет и медленно убивает.
Что еще за болезнь?
Глупенькая, это жизнь.
Ты из этих суицидальных дебилов? Это ты ее накрутил?
У нас просто были общие интересы.
Тогда ты должен рассказать все, что знаешь.
Я ничего не должен.
Слушай, не зли меня! Говори по-хорошему.
Приходи ко мне.
Ты совсем неадекват? Я тебя знать не знаю.
А я тебя видел. Ты красивая. И у тебя зеленые глаза.
Иди на фиг, я тебя сейчас заблокирую.
Я писал в вашей школе олимпиаду по литературе. В прошлом году. Ты заявилась в класс, где мы сидели, и долго шарилась по шкафам, даже на парту залезла. Я тогда сидел в самом конце и все боялся, что ты свалишься, потому что парта сильно шаталась. А потом пришла какая-то училка и сказала тебе, что нашла учебник, который ты искала, в библиотеке. Ты меня случайно не помнишь?
Ничего я не помню, и вообще, откуда ты знаешь, что это была я?
А у тебя в профиле разве не твоя фотка?
Ладно, туплю. В общем, давай без этой ерунды. Просто расскажи про Кристину.
Говорю же, приходи. Я сейчас дома сижу. Болею. Так что на улицу никак.
Напиши, и дело с концом.
Любую переписку можно прочесть. Откуда ты знаешь, что сейчас тебя никто не читает?
Давай я тебе позвоню?
А телефоны всегда прослушиваются.
Тебе точно есть что рассказать?
Приходи – узнаешь.
Я подумаю.
Замечательно. Буду ждать твоего решения. Спокойной ночи!
После этой странной переписки я еще часа полтора не могла заснуть. У человека явно не все дома. Но он совершенно точно что-то знал – что-то, о чем мы все понятия не имели.
Глава 4
Утром я позвонила Герасимову и сказала, что он должен пойти со мной, так как знает этого типа в лицо. Взамен пришлось пообещать весь февраль писать за него сочинения. Он хотел еще и март выторговать, но я себе цену знаю.
Вертер жил в пятиэтажке с другой стороны от метро. Обшарпанный и вонючий подъезд с расписанными похабщиной стенами и черными кругами от горелых спичек на потолке.
Он открыл сразу, после первого звонка, будто стоял за дверью и ждал. Пустил нас и, не дожидаясь, пока разденемся, пригласил пройти.
Наверное, я слишком привыкла к комфортной и современной обстановке у себя дома, потому что комната Амелина производила впечатление дурного болезненного сна.
Линялые обои, деревянные облупившиеся рамы, скрипучий паркет с огромными щелями между планками. Ни стола, ни шкафа – только широченный комод, на котором, кое-как подпирая друг друга, высились стопки книг.
Над коротким икеевским диваном – картинки, распечатанные на принтере: простенькие цветные пейзажи рядом с черно-белыми ужасами, кажется Брейгеля, и скрин из «Кроликов» Линча.
Вдоль другой стены стояли три деревянных стула с круглыми сиденьями, точно ряд в деревенском кинотеатре.
Сам Амелин выглядел не менее странно. Довольно высокий, хотя и ниже Герасимова, бледный, с белыми крашеными прядками в нестриженой копне и без того светлых волос. В растянутом черном свитере, замотанный по самый подбородок шерстяным шарфом, он вполне мог сойти за персонажа Тима Бертона. Большие темные и настороженные глаза недоверчиво следили за тем, как мы озираемся и переглядываемся. Но потом он вдруг отмер и с застенчивой теплотой улыбнулся.
– Меня зовут Костя, – протянул нам по очереди руку, даже мне. – Не бойтесь, я не заразный. Простыл. У меня слабое горло.
Но, когда взял мою руку, так долго ее держал и так откровенно меня разглядывал, что это заметил даже Герасимов:
– Ты хотел что-то рассказать.
Амелин медленно перевел взгляд на Герасимова:
– И тебя помню. У Маргариты Васильевны в группе вместе были.