Ибрагим Рахимов – Принцип обратной силы (страница 4)

Он вызвал меня к себе ближе к вечеру. Полковник не кричал. Он говорил тихо, наливая себе из хрустальной графина коньяк, не предлагая мне.

– Елена Викторовна. Ты умный следователь. Один из лучших. Поэтому я буду говорить прямо, как с умным человеком. Это ходатайство – самоубийство.

– Это – следственная необходимость, товарищ полковник.

– Необходимость? – Он отхлебнул коньяк, не спуская с меня глаз. – Необходимость – это закрывать дела. Особенно такие громкие. Особенно сейчас, когда сверху жмут, чтобы показать работу. Ты хочешь сказать, что вся оперативная группа ошиблась? Что прокуратура, санкционировавшая арест, ошиблась? Что ты одна видишь то, чего не видят все?

Его слова были как удары тупым ножом. Они не резали, но давили, вытесняя воздух.

– Я вижу факты, которые требуют проверки.

– Факты, – он с отвращением повторил слово. – Факты – это то, что ведёт к логичному завершению. А не в тупик. Ты загоняешь себя в угол. И меня за собой тащишь.

Он поднялся из-за стола и подошёл к окну, спиной ко мне.

– Я это ходатайство не подпишу. Более того, завтра к тебе прикомандируют помощника. Опер из того же отдела, что и задерживал. Чтобы… ускорить процесс оформления. Чтобы помочь тебе сосредоточиться на главном.

Это был ультиматум. Или прямая угроза. Меня ставили под контроль. «Помощник» будет следить за каждым моим шагом, докладывать, чтобы к пятнице дело было «чистым», независимо от моих схем и сомнений.

– Я понимаю, – сухо сказала я и вышла, не дожидаясь ответа.

Вернувшись в кабинет, я скомкала ходатайство и выбросила в корзину. Руки дрожали от бессильной ярости. Я была в ловушке. С одной стороны – приказ, грозящий карьерной смертью за неповиновение. С другой – собственное профессиональное «я», которое отказывалось ставить подпись под ложью, пусть и уложенной в правильные формулировки.

И тогда, сквозь гул отчаяния, в голове прорезалась мысль – холодная, чёткая и безумная. Если система блокирует официальные пути… Значит, нужно искать неофициальные. У меня оставалась одна ниточка, которую не смогли бы отследить ни Седов, ни его «помощник». Ниточка по имени Стрельцов.

На следующий день, как и обещал полковник, в моём кабинете появился «помощник» – капитан Игорь Брусков, тот самый оперативник с усталым лицом. Он был вежлив, даже подобострастен, но его глаза, маленькие и быстрые, ничего не упускали.

– Рад помочь, товарищ майор. Чем займёмся в первую очередь? Составим обвинительное?

– В первую очередь, капитан, – сказала я, глядя на него поверх стопки бумаг, – вы займётесь анализом вещественных доказательств по эпизоду с парикмахершей. Нужно сверить все номера купюр из изъятой у Стрельцова пачки с реестрами банка, который обслуживал тот самый ювелирный. Поиск возможной пересекающейся серии. Работа кропотливая. В архиве.

Брусков поморщился. Ему хотелось громких фраз в протоколе, а не сидения в пыльном архиве.

– Но, товарищ майор, может, целесообразнее…

– Это – целесообразно, капитан. Это основа дела. Приступайте. Доклад – к концу дня.

Отправив его, я получила несколько часов относительной свободы. И использовала их. Я вызвала Стрельцова на допрос. Последний, как я думала тогда, настоящий допрос.

Когда его ввели, я была одна. Брускова не было, адвокат опаздывал. Конвоир стоял у двери. Я отключила диктофон и положила перед собой чистый лист, делая вид, что записываю.

– У нас мало времени, – тихо начала я, не поднимая головы. – Ваша парикмахерша. Вильнюс. Что ей передать, если она найдётся? Какое кодовое слово, чтобы она подтвердила, что вы были там?

Он замер. Его глаза, всегда такие контролируемые, расширились от изумления. Он понял всё с полуслова. Понял, что я пошла против своего же начальства. Что этот разговор – уже преступление.

– «Поздняя стрижка», – так же тихо выдохнул он. – Скажите: «Тамара Семёновна, вас ждут на позднюю стрижку». И дайте ей это. – Он незаметно сунул руку под стол, и крошечный, смятый кусочек бумаги упал к моим ногам. Я наклонилась, будто поправляя чулок, и подняла его.

– Ваш «помощник» не поможет вам докопаться до истины, – так же тихо сказал он, глядя прямо перед собой. – Он поможет её похоронить. Вы это понимаете?

– Теперь – понимаю.

В этот момент в кабинет вошёл адвокат, извиняясь за опоздание. Я включила диктофон, и мы провели двадцатиминутный формальный, пустой допрос о мелочах, которые уже не имели значения.

Когда его увели, я разжала ладонь. В ней лежал смятый клочок, оторванный, видимо, от пачки сигарет. На нём был нацарапан карандашом номер телефона. Вильнюсский код и семь цифр. И больше ничего.

Я сожгла бумажку в пепельнице, наблюдая, как огонь пожирает последнюю формальную границу между мной и человеком, которого я должна была обвинить. Я не искала истину для системы. Система в ней не нуждалась. Я искала её для себя. И для этого мне пришлось вступить в сговор с тем, кого система уже признала виновным. Это было падение. Но в тот момент это шанс, как единственный возможный путь вверх из трясины лжи.

Часть II: ПРОТОКОЛ СОМНЕНИЙ (Допрос и исповедь. Разговор выходит за формальные рамки.)

Глава 5. Не дозвон

Звонок в Вильнюс нужно было совершить сегодня. Завтра Брусков, как яд, пропитает всё вокруг, и любое нестандартное движение станет заметным. Я дождалась семи вечера, когда коридоры опустели, и заперлась в кабинете. Междугородняя связь требовала заказа через коммутатор с указанием служебной необходимости. Я не могла этого сделать. Вместо этого я спустилась на первый этаж, в крошечную комнату с таксофонами для посетителей. Бросила в аппарат несколько монет, набрала код и тот самый номер.

Трубку подняли почти мгновенно.

– Алло? – женский голос, настороженный, с характерным акцентом.

– Могу я попросить к телефону Тамару Семёновну? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-официально.

Пауза на том конце провода была долгой.

– Её нет. А кто спрашивает?

– Меня зовут Елена. Мне нужна стрижка. Поздняя стрижка.

Тишина в трубке стала густой, тяжёлой. Я услышала, как на том конце кто-то перекрыл ладонью микрофон, негромкий разговор. Потом голос вернулся, стал ещё более осторожным.

– Вы ошиблись номером. Больше не звоните сюда.

Щелчок. Гудки.

Я стояла в каморке, прижав холодную пластиковую трубку к уху. Кодовая фраза сработала, но как тревожная сигнализация. Они её знали, но испугались. Значит, Стрельцов был прав – за этой историей стояло что-то большее, и люди на том конце боялись. Значит, его алиби могло быть реальным, но его уничтожили или заставили молчать. И моя попытка нащупать истину лишь оттолкнула её ещё дальше.

На следующий день Брусков явился ровно в девять. Он принёс две папки: в одной – распечатанные реестры банка (работа, видимо, была проделана спустя рукава, я сразу увидела пропущенные диапазоны номеров), в другой – черновик обвинительного заключения. Он положил его передо мной с видом человека, оказывающего услугу.

– Я взял на себя смелость, товарищ майор. Чтобы сэкономить ваше время. Осталось только вписать последние формальности и подписать.

Я отодвинула папку, не глядя.

– Спасибо, капитан. Но я сначала изучу реестры. Всё должно быть безупречно.

Он промолчал, но его молчание было красноречивее слов. Он видел, что я тяну время, и теперь будет наблюдать за мной втрое пристальнее. Весь день я чувствовала на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд. Он предлагал «помощь» с каждым документом, настойчиво возвращал разговор к обвинительному заключению. Это была пытка тупым инструментом.

К вечеру я поняла, что не выдержу. Мне нужен был… не совет. Мне нужен был единомышленник. Единственный человек, который понимал бы суть этого противостояния. И это был он.

Вызвать его без повода, под пристальным взглядом Брускова, было невозможно. Но я могла создать повод. Я нашла в деле незначительное расхождение в описи изъятого – отсутствовала роспись одного из понятых. Формальность, которую можно было исправить запросом в ОВД. Но я написала постановление о дополнительном допросе обвиняемого для уточнения этого незначительного пункта. Брусков прочитал бумагу и с трудом сдержал усмешку.

– Из-за росписи понятого? Серьёзно?

– Процессуальная чистота, капитан. Всё должно быть безупречно, – повторила я свою мантру.

Стрельцова привели в кабинет сто пятый. Брусков уселся в угол с блокнотом, демонстративно готовясь фиксировать процесс. Адвокат, как всегда, был пассивен. Я начала с сухих, формальных вопросов о процедуре изъятия. Стрельцов отвечал односложно, его взгляд был потухшим. Он видел Брускова и понимал правила этой игры.

И тогда, в середине ответа, я задала вопрос, которого не было в постановлении. Спокойно, деловито, глядя в бумаги:

– В ходе проверки вашего заявления об алиби установлено, что упомянутое вами лицо выбыло по указанному адресу. Можете пояснить, как вы поддерживали связь с этим лицом для подтверждения ваших слов?

В кабинете повисла тишина. Брусков перестал писать. Стрельцов медленно поднял на меня взгляд. В его глазах я прочитала не страх, а быстрый, холодный расчёт. Он понял, что за этим вопросом стоит большее.

– Я не поддерживал связь, гражданин следователь. Я просто знал, где человек работал на определённую дату. Если его там нет – значит, я ошибся, или произошли изменения, о которых мне неизвестно. Алиби, следовательно, не подтверждается.