Ибрагим Рахимов – Принцип обратной силы (страница 3)

Он кивнул и ушёл. Его слова висели в воздухе: «Не распыляйся на мелочи». Но для меня эти «мелочи» перестали быть мелочами. Они стали щелью, через которую в хорошо отлаженный механизм обвинения проникал сквозняк сомнения. И я понимала, что обязана эту щель или герметично закрыть, доказав его виновность вопреки всем его поправкам. Или… исследовать. До конца.

Вернувшись за стол, я не стала писать план на завтра. Я открыла свежий лист и написала заголовок: «Анализ нестыковок в деле № 781-С по версии обвиняемого Стрельцова А.В.».

Это была не служебная записка. Это был личный документ. Первый шаг в игру, правила которой я ещё не до конца понимала, но уже приняла её условия.

Глава 3. Неустановленные лица

Анализ нестыковок занял три дня. Это была титаническая, почти маниакальная работа. Я брала каждый эпизод, каждое ограбление, и разбирала его на атомы по двум версиям: обвинения и защиты. Версия обвинения была монолитной, как бетонный блок: есть преступник, есть доказательства, логика проста. Версия Стрельцова была похожа на сложный часовой механизм, где смещение самой крошечной шестерёнки останавливало всё.

Я запрашивала архивы расписаний, сводки ГАИ о дорожной обстановке в те дни, даже метеосводки. Клерки в канцеляриях провожали меня усталыми взглядами: зачем майору юстиции копаться в этой пыли? Но я находила. Находила, что в день третьего ограбления на Садовом кольце был двухчасовой затор из-за аварии фургона с молоком. Находила, что свидетель, описавший «похожего на Стрельцова» человека у второго места происшествия, год назад лечился от алкогольного психоза. Каждый такой факт ложился в столбец «нестыковка». Бетонный блок обвинения покрывался паутиной трещин.

На четвёртый день я вызвала его снова. Теперь на столе лежали не только папки, но и мои схемы, испещрённые стрелками и вопросительными знаками. Он вошёл, и его взгляд сразу упал на эти листы. В его глазах мелькнуло что-то острое, мгновенно живое – азарт игрока, увидевшего, что противник принял вызов и вышел на доску.

– Садитесь, – сказала я, не отрываясь от своих записей. – Эпизод от восемнадцатого октября. Ваше заявление об алиби на период с семи до восьми вечера.

– Я указывал, что был в парикмахерской «Электрон» на Ленинградском проспекте, – отозвался он. Голос был ровным, но я уловила в нём лёгкое напряжение.

– Мастер, которого вы назвали, Тамара Семёновна, уволилась и выехала в Вильнюс к родственникам месяц назад. Установить её местоположение и получить подтверждение пока не удалось. Таким образом, ваше алиби не подтверждено.

Я подняла на него взгляд, ожидая увидеть раздражение или беспокойство. Но он лишь медленно кивнул.

– Это логично. У Тамары Семёновны была дочь в Литве. Она говорила, что хочет уехать при первой возможности. Первая возможность, видимо, представилась. Жаль.

– Жаль? – не удержалась я.

– Жаль, что вы не можете её опросить. Она бы подтвердила. А так… остаётся только слово человека, которого вы считаете преступником, против косвенных улик. – Он сделал паузу, его пальцы тихо постукивали по столу. Это был первый непроизвольный жест за всё время наших встреч. – Но вы же проверяли не только это?

Вопрос был задан тихо, почти интимно. Он спрашивал не следователя, а соучастника расследования. И я, нарушая все мыслимые протоколы, ответила не как следователь.

– Проверяла. Затор на Садовом кольце. Свидетель Морозов. Его медицинская карта.

– И? – в его голосе прозвучала плохо скрываемая напряжённость.

– И это создаёт обоснованные сомнения в доказательной базе по этому эпизоду, – выдавила я. Слова жгли губы. Я только что призналась подследственному в слабости обвинения.

Он откинулся на спинку стула, и его плечи расслабились на долю секунды. Это был жест не триумфа, а… облегчения. Как у человека, которого наконец услышали.

– Значит, не всё бесполезно, – тихо сказал он. Потом посмотрел на меня прямо. – Товарищ (не гражданин) следователь, я понимаю, какое положение создаю для вас. Ваши коллеги ожидают быстрого закрытия дела. А вы копаетесь в мелочах, которые этому мешают. Почему?

Это был опаснейший вопрос. Потому что он вскрывал мою личную мотивацию, о которой я и сама боялась думать.

– Моя задача – установить истину, – автоматически ответила я.

– Да, – согласился он. – Но истина бывает неудобной. Для всех. В том числе и для того, кто её ищет. Вы рискуете.

В кабинете повисла тишина. Конвоир за стеной кашлянул. Адвокат клевал носом. А мы сидели по разные стороны стола, соединённые странным, незримым союзом против небрежности системы, против равнодушия, против простых и удобных решений. В этот момент он не был для меня преступником. Он был сложной проблемой, которую я обязана решить честно. А он… Он видел во мне, возможно, единственного человека за долгие годы, который отнёсся к его словам не как к брехне, а как к версии, требующей проверки.

Дальнейший допрос превратился в техническое совещание. Мы обсуждали маршруты, временные рамки, возможности. Он предлагал логические ходы для проверки своих слов, а я мысленно оценивала их реалистичность. Это было головокружительно и абсолютно неправильно.

В конце, когда конвоир уже ждал, Стрельцов вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня:

– Вы знаете, самая большая ирония в том, что настоящих организаторов этих ограблений вы, скорее всего, никогда не найдёте. У них есть алиби. Надёжные. И лица, которые не фигурируют ни в одной вашей картотеке.

– Вы хотите дать показания? Назвать имена? – мгновенно включилась я, уловив в его словах намёк на сделку.

Он покачал головой, и в его глазах появилась тень той самой, непробиваемой, тюремной стены.

– Нет. Не хочу. Это был бы мой смертный приговор. И не от них. От вашей системы, которая предпочтёт закрыть дело на мне, чем открывать ящик Пандоры с «неустановленными лицами». Я просто констатирую факт. Для вас. Чтобы вы знали, с чем на самом деле имеете дело.

Его увели. Я осталась сидеть, чувствуя ледяную тяжесть в желудке. Он не просто защищался. Он нарисовал картину, в которой был не главным злодеем, а разменной пешкой. И самая ужасная часть была в том, что эта картина казалась до жути правдоподобной.

Вернувшись в кабинет, я не стала ничего писать. Я смотрела в окно на темнеющее небо. Его последние слова висели в воздухе: «неустановленные лица». Он дал мне не улику, а отраву. Яд сомнения не только в его виновности, но и в том, служу ли я вообще правосудию, или просто являюсь функционером, призванным заткнуть дыру громким именем рецидивиста.

На столе зазвонил телефон. Это был полковник Седов.

– Громова, доложите прогресс по семисот восемьдесят первому. Прокурор запрашивает.

Я взглянула на свои схемы, на столбец «нестыковки».

– Дело требует дополнительной проверки, товарищ полковник. Выявлены противоречия в показаниях свидетелей и…

– Елена Викторовна, – голос начальника стал низким, отцовски-предупредительным. – Не усложняй. Парень – рецидивист, на месте преступления его следы, опознан. Какие ещё противоречия? Готовь обвинительное заключение к пятнице.

Он положил трубку. Я сидела, держа в руке остывшую телефонную трубку, и смотрела на свои схемы. С одной стороны – приказ системы, требующий простого, быстрого и невероятно далёкого от той «истины» решения. С другой – тихий, интеллектуальный вызов человека в наручниках, который предлагал мне вместе докопаться до сути, пусть и неприглядной. И я, к своему ужасу, понимала, что профессиональный интерес, честь и даже какое-то извращённое чувство справедливости тянут меня ко второму. Это была уже не игра. Это была пропасть, и я сделала первый шаг к её краю.

Глава 4. Предел давления

Звонок Седова повис в воздухе тяжелым, звенящим грузом. «Готовь обвинительное заключение к пятнице». Пятница была послезавтра. Два дня на то, чтобы похоронить под аккуратными формулировками груду своих же вопросов. Я опустила трубку и уставилась на схемы. Красные стрелки «нестыковок» теперь казались не трещинами в деле, а открытыми ранами на моей собственной карьере.

Но отменить приказ я не могла. Можно было сделать только одно: работать быстрее. У меня было сорок восемь часов, чтобы либо найти железное доказательство, опровергающее все его «версии», либо… Слово «либо» повисло в сознании, темное и неоформленное.

Я действовала с холодной, отчаянной скоростью. Отправила официальный, но срочный запрос в Вильнюс через МВД – разыскать парикмахершу. Вызвала для повторной беседы всех оперативников, работавших на месте первых задержаний. Их рапорты были краткими, как выстрелы: задержан при попытке сбыта части добычи, сопротивлялся, признался.

– А детали? – допытывалась я у старшего группы, капитана с усталым лицом. – Кто ещё был на примете? Может, сдал кого?

Капитан пожал плечами, щёлкая зажигалкой.

– Товарищ майор, какая разница? Рыбу поймали. Мелкая шушера вокруг разбежалась. Главное – крючок в губе сидит крепко. Остальное – литературные изыски.

Для них дело было закрыто. Для меня оно только начинало открываться. И с каждым таким разговором пропасть между мной и моим же окружением становилась шире. Я была неудобной. Я «усложняла».

В этот момент я совершила первую сознательную провокацию. Вместо того чтобы готовить обвинительное заключение, я составила ходатайство о продлении следствия на месяц. Обоснование: «Необходимость проверки новых версий, в том числе о возможных неустановленных соучастниках». Я не стала упоминать источник этой версии. Пусть думают, что это моя инициатива. Я положила бумагу на подпись Седову и ждала.