Иан Сэйер – Последний заговор Гитлера. История спасения 139 VIP-заключенных (страница 4)
Блюм не жил в Еловой роще с другими заключенными. У него были особые личные покои в комплексе соколиной охоты СС. В этом странном месте находились птичник, беседка и большой тевтонский охотничий зал: резные дубовые балки и массивные камины, множество трофеев и соответствующая мебель. Он был построен для личного пользования Германа Геринга[63] – егермейстера рейха. Геринг ни разу там не был, но многие местные немцы посещали это место – за одну марку они могли осмотреть зал[64].
В такой удивительно небезопасной обстановке – эта часть лагеря не была обнесена забором – Леон Блюм жил со своей молодой женой Жанной (или Жано, как ее называли), занимая дом сокольничего. «То, насколько полной была наша изоляция, – писал позже Блюм, – объясняет факт, поначалу кажущийся довольно странным. Я говорю о том, как долго мы не знали о неописуемой жестокости, царящей всего в нескольких сотнях метров от нас». Часто «вечером, когда ветер дул с определенной стороны, они ощущали странный запах, который проникал через открытые окна и оставался на всю ночь – это был запах печей крематория»[65].
Получив предупреждение заранее, утром 3 апреля он и Жано уже сложили вещи и были готовы к отправлению. Возле дома остановилась машина, на переднем сиденье сидел офицер СС. Блюм, страдавший от мучительного приступа ишиаса[66], едва мог стоять, и к ожидавшей машине его пришлось нести на носилках. Несмотря на несомненное мужество, пережитое в плену у нацистов иногда приводило его в состояние крайней тревоги. Сидя в машине рядом с Жано, он, должно быть, думал, что часы его уже отсчитаны.
Блюм прошел трудный жизненный путь. Его, первого социалиста и первого еврея на посту премьер-министра Франции, не любили как католики, так и антисемитские крайне правые. На него неоднократно совершались покушения. Вскоре после вступления в должность его вытащили из машины и чуть не избили до смерти, но, как человек удивительно хладнокровный, он никогда не позволял этим событиям влиять на отношение к политическим оппонентам. Когда немцы оккупировали Францию в 1940 году, Блюм, несмотря на очевидную опасность, не предпринял никаких усилий, чтобы покинуть страну. Вместо этого он переехал в неоккупированную зону, где стал ярым противником марионеточного режима Виши. Его судили за измену, но, будучи опытным и хитрым политиком, он обратил ситуацию в свою пользу – вынес резкое обвинение политикам Виши. Это принесло ему всемирное уважение и настолько очернило Виши, что вмешались представители столицы, и суд был приостановлен. Впоследствии Блюм был арестован и интернирован во Франции, а затем переведен в Бухенвальд[67].
Жано, остававшаяся рядом с ним в самые трудные годы, жила в Бухенвальде добровольно. Урожденная Жанна Левилье была светской красавицей, которая хвасталась, что влюбилась в активиста Блюма, когда ей было всего 16. Когда его арестовали и интернировали, она неделями просила власти разрешить ей последовать за ним. Пара вскоре поженилась, и, возможно, это были единственные евреи, заключившие брак в нацистском концентрационном лагере с разрешения режима. В Бухенвальде Жано пользовалась теми же привилегиями, что и ее муж, но как добровольная заключенная она могла приходить и уходить, когда хотела.
Как и другим заключенным VIP-персонам, Блюму разрешали читать книги, французские газеты и слушать радио. Им с Жано даже выделили ординарца СС. Блюм проводил время, устраивая философские и политические дебаты с некоторыми из своих сокамерников. После вторжения в Нормандию Блюмы радовались успехам союзных армий, узнавая о них из сводки BBC. Эти месяцы были опьяняющими. Однако в июле 1944 года, когда гестапо пришло за его соотечественником и политическим заключенным Жоржем Манделем, Блюм почувствовал, что дни его сочтены. Вернувшись во Францию, Мандель был убит пронацистскими военизированными силами Виши. Немецкий посол в Париже желал Блюму той же участи[68].
Блюм удивлялся, как нацистам удавалось внушать страх, даже когда конец их был уже близок. С горечью он писал о них: «В этом смысле вы уже победители. Вы смогли показать всему миру свою жестокость и ненависть». Он был поражен их «садистской жестокостью», которую они проявляли даже тогда, когда надежды на победу не было, и их «безудержной яростью», отмечая, что «все происходящее становится похоже на библейское истребление»[69].
Эти слова, должно быть, занимали все его мысли, когда автомобиль СС отъезжал от дома, увозя его и Жано по лесной дороге прочь от Бухенвальда к таинственному месту назначения.
Рано утром того же дня в Еловой роще, которая находилась на открытом пространстве посреди выстроенных в длинную дугу бараков СС, юная Фэй Пирцио-Бироли услышала удручающий приказ: «Пакуйте вещи! Берите только то, что поместится на коленях!» Она боялась услышать эти слова, особенно весенним утром, когда свобода была так близка.
Фэй, которой было всего 25, входила в ряды заключенных, известных как Sippenhäftlingen – родственники-заключенные, немцы, единственным преступлением которых было то, что они связаны с людьми, выступавшими против нацистского режима. Большинство из них были членами семьи офицеров, принимавших участие в заговоре Клауса фон Штауффенберга[70] в июле 1944 года, когда в ставке Гитлера разорвалась бомба, едва не убив его. Связанная с этим попытка переворота в Берлине с большой вероятностью могла оказаться успешной, что до смерти напугало Гитлера и его верных последователей. В результате заговорщикам жестоко отомстили и подвергли их ужасающим пыткам.
Дошло и до облав на семьи заговорщиков. Эти совершенно невинные люди стали жертвами древнего немецкого обычая Sippenhaft[71], восходящего к эпохе охоты на ведьм и воскрешенного Генрихом Гиммлером в виде квазилегального способа отомстить неверным и запугать их.
Отцом Фэй был Ульрих фон Хассель, выдающийся юрист и бывший посол в Италии Бенито Муссолини, который разочаровался в нацистском режиме и присоединился к заговору Штауффенберга. Впоследствии Народным судом под председательством печально известного нацистского судьи Роланда Фрейслера Хассель был признан виновным в измене и повешен. Фэй была замужем за молодым итальянским дворянином Детальмо Пирцио-Бироли, сражающимся в итальянском Сопротивлении. Ослепительно красивая и застенчивая, с ямочками на щеках и яркой улыбкой, Фэй могла сойти за подростка, но после восьми мучительных месяцев в плену СС она стала выглядеть гораздо старше своих лет.
Новость о казни Ульриха фон Хасселя передали по радио, но Фэй ее не слышала. Она узнала о судьбе отца только тогда, когда на ее итальянской вилле появился офицер СС. Удивившись, что она ничего не знает, он резко сказал ей: «Твоего отца арестовали и казнили. Его повесили!» Потрясенная до глубины души, она гадала, какая судьба ждет ее саму. Она боялась за своих маленьких сыновей, четырехлетнего Коррадо и трехлетнего Роберто, которые в ужасе молча смотрели, как арестовывают их мать[72]. Их должны были увести по отдельности. С притворным спокойствием Фэй надела на мальчиков куртки. Коррадо запаниковал и попытался убежать от медсестер СС. Фэй пришлось просто стоять, замерев, и слушать, как затихали его крики, пока их с Роберто тащили вниз по лестнице. Арестовавший ее офицер сказал, что их отправят в детский дом. «Я уверена, что это была ложь, – позже писала Фэй. – Кругом сплошная ложь!»[73]
Детей отбирали у родителей в соответствии с нацистским законом, который позволял СС брать на себя опеку над несовершеннолетними, связанными с политическими «преступниками», и «перевоспитывать» их, чтобы они стали führertreu – верными фюреру. Фэй была убита горем.
Во время своих безрадостных странствий в самом жерле Третьего рейха Фэй оказалась среди десятков таких же родственников-заключенных, так или иначе связанных с членами заговора Штауффенберга. Среди них было несколько дальних родственников Клауса фон Штауффенберга, лидера переворота, и Карла Гёрделера[74], который управлял бы Германией в качестве канцлера, если бы переворот удался. В конце 1944 и начале 1945 года Фэй переводили то в одну тюрьму или лагерь, то в другую; она своими глазами видела растущие бесчинства нацистского режима. Все это время она мучилась, гадая, что же случилось с ее сыновьями. Каждую ночь ее терзали кошмары.
По прибытии в Бухенвальд ее отвезли в Еловую рощу и поместили в барак, окруженный высокой стеной, выкрашенной в красный и увенчанной колючей проволокой. Земля внутри была выжжена и изрыта в результате падения бомбы, попавшей в ограждение во время американского налета на фабрику возле лагеря. Это был барак изоляции – скрытый комплекс внутри другого скрытого комплекса. Фэй делила его с десятками других заключенных, в том числе с товарищами по несчастью. Их компания несколько облегчила ее страдания.
Несмотря на изоляцию, Фэй видела больше ужасов Бухенвальда, чем Леон и Жано Блюм. Охваченная любопытством, она притворилась, что у нее болят зубы, чтобы ее отвезли к стоматологу в главный лагерь. То, что она увидела, пока ее вели мимо бесконечных бараков, подтвердило ее худшие опасения. В какой-то момент мимо проехал грузовик, заваленный трупами. Никто не проявил ни малейшего удивления или интереса. На обратном пути ей и ее сопровождающим пришлось отойти в сторону, пока мимо проходила рабочая группа с фабрики – словно ходячие трупы, одетые в полосатую форму. Любого, кто двигался слишком медленно, избивали прикладами винтовок. Колонну возглавлял оркестр заключенных, игравший военную музыку. Мало что могло сравниться с подобным в жестокости[75].