И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 60)
Все началось в тот день, когда поссорились коммунисты с троцкистами. Сначала было "весело" — все опасались еще одной гражданской войны, но теперь уже не между левыми и правыми, а между одними левыми и другими. Однако это "простительные" страхи, — все понимали, чем чреват конфликт между союзниками по Народному Фронту в момент острого военного противостояния, читай, войны. Да и враг — об этом не следовало забывать — был из тех, кому, в общем-то, все равно, кого к стенке ставить: сталинистов или троцкистов.
Буквально на следующий день после переезда раненых из одного крыла асьенды в другое, ситуация неожиданно стабилизировалась. Сначала выступили социалисты Ларго Кабальеро и Хуан Негрин — премьер-министр и министр финансов республиканского правительства. Они призвали стороны — то есть, коммунистов и поумовцев — к спокойствию и выдержке и заявили, что готовы, если, разумеется, "стороны" не возражают, стать посредниками на переговорах двух партий, входящих, между прочим, вместе с социалистами в Народный Фронт. Затем, в течение нескольких часов высказались все, кто только мог: генерал Себастьян Пасос и коммунист Хосе Диас, анархист Буэнавентура Дуррути и генерал Хосе Мьяха, полномочный представитель СССР Марсель Розенберг и коммунистка Долорес Ибаррури, генерал Рохо и командарм Якир, генеральный консул СССР Антонов-Овсеенко и генерал Эрнандес. Наконец, ближе к вечеру, было распространено обращение руководства ПОУМ. Его подписали Андреас Нин, Хоакин Маурин и Хулиан Горкин. Все призывали к выдержке и единству. ПОУМ, впрочем, требовал разбирательства. Коммунисты — что странно — не возражали и, вроде бы, арестовали нескольких слишком "нетерпеливых" товарищей. А Коминтерн — и это уже представлялось настоящей утопией — предложил послать в Париж своих представителей, Куусинена и Готвальда, с тем, чтобы они встретились там с Седовым, Жаном ван Хейенортом и Максом Шахтманом. Встретились — "Сталин готов официально признать Троцкого равнозначной политической силой?!" — и обсудили взаимные претензии между двумя коммунистическими движениями.
Последнее "телодвижение" Москвы выглядело более чем неожиданно и притом послужило поводом к "осторожному оптимизму" у многих, с кем успела пообщаться Кайзерина, а саму ее — насторожило чрезвычайно. Дело в том, что собственное "потаенное" знание Ольги и ее "видение" истории вступали в острое противоречие с новыми и новейшими фактами. Эдакий когнитивный диссонанс, если выражаться языком иной эпохи. Объективно, после выступления Димитрова — он огласил официальный меморандум секретариата ИККИ восемнадцатого в полдень, — и после краткого заявления Троцкого накануне — Лев Давидович объявил, что истинные коммунисты-ленинцы не ищут войны в условиях нарастания фашистской угрозы — "дела пошли на лад", и стороны конфликта ощутимо "сдали назад". Но вот что любопытно: вроде бы все в порядке, и поумовцы отозвали вооруженную охрану из госпиталя, а спокойней не стало. Стало почему-то тревожней…
Утром гуляли в городе. Эль-Эспинар — городок типичный, узнаваемо испанский, напомнил Кайзерине старый анекдот про "нового русского в Лувре": "Чистенько, но бедненько". Как ни странно, улицы оказались прибранными, и запахи витали скорее приятные. Во всяком случае, выгребными ямами не разило, и "мерде" самотеком вдоль тротуаров не шло. Вполне прилично. Даже мило. Несколько элегично, пасторально…
"Тьфу!"
— Подождите меня, пожалуйста, здесь, — попросила Кайзерина, обращаясь к Лешакову. — Это личное, вы понимаете?
— Разумеется, мадемуазель! — улыбнулся в ответ постоянный ее спутник. — Всенепременно.
Он демонстративно отошел к фонтанчику в стене дома и стал рассматривать надпись над "источником".
— Ну-ну, — покачала головой Кайзерина и пошла через площадь к остановившемуся недалеко от таверны братьев Марчена автомобилю. Впрочем, майор Натан не дал ей пройти более половины расстояния.
Он встретил ее посередине площади с элегантным букетом в одной руке и коробкой шоколада — "И где только достал в такое время?" — перевитой шелковыми лентами — в другой.
— Здравствуйте, баронесса! — сдержанно склонил голову майор. — С наилучшими пожеланиями! — он протянул ей сначала букет, а потом — коробку.
— Один вопрос, фройлен Кайзерина, — сказал он на прощание. — Вы вполне уверены, что не хотите сказать мне большего? Я мог бы привести сюда броневик… на ремонт. И, разумеется, с охраной.
— Спасибо, — самым искренним образом улыбнулась в ответ на его предложение Кайзерина. — Спасибо, майор, но настолько далеко моя паранойя еще не зашла…
В коробке из-под шоколада лежал "браунинг" — модель 1910 года — в армейского образца кобуре, две снаряженные обоймы и короткий, но острый как бритва, "бандитский" нож в кожаных ножнах. То есть, все то, что Кайзерина, следуя своим тревожным мыслям, попросила у майора в их предыдущую встречу. Трудно сказать, о чем подумал Джордж Натан, но как истинный джентльмен он выполнил просьбу женщины быстро и безукоризненно точно. Собственно "задание" она сформулировала в самых общих чертах: что-нибудь огнестрельное, но некрупное, и что-нибудь колюще-режущее, но тоже небольшое, что можно без особых проблем носить при себе. Так окончательный выбор "дамского набора" лёг на самого майора, и зависел от его возможностей и "творческого потенциала". И галантный офицер отнюдь не оплошал.
На обратном пути Лешаков, стоит отдать ему должное, не задал ни одного "бестактного" вопроса и даже не посмотрел лишний раз на бонбоньерку подаренную майором. Кайзерина же прижимала к груди жестяную коробку как самую величайшую драгоценность в её, такой нерадостной в последние дни, жизни.
А в асьенде их ждали новости. Казалось бы, всего-то два часа отсутствовали, а, гляди-ка, сколько всего успело произойти. Во-первых, в госпиталь прибыли русские товарищи. "Совьетски" — как сказал им Сташек Крей, только-только начавший ходить после пулевого ранения в грудь.
Русскими, как тут же выяснилось, были врач, две медсестры и несколько человек технического персонала — рядовые и сержанты — под командованием техника-интенданта какого-то ранга. Они составляли группу усиления, направленную в госпиталь вместе с дополнительным оборудованием и медикаментами медико-санитарным управлением Армейской Группы РККА. Разумеется, этот широкий жест все оценили по достоинству, хотя некоторые — и Кайзерина в их числе — обратили внимание, что вместе с медиками в асьенду прибыли и полдюжины человек "сопровождения", присланного штабом фронта. В группу входили двое испанцев и интернационалисты восточно-европейского происхождения. Все — хорошо экипированные крепкиме молодые люди, улыбчивые и как-то уж слишком подчёркнуто доброжелательные. Во всяком случае, Кайзерине показалось, что они "переигрывают", но возможно это "говорила" ее подруга паранойя.
Итак, русские стали первой новостью, встретившей баронессу и Лешакова в воротах асьенды. Первой, но не последней, вскоре выяснилось, что под Саламанкой опять был бой, и в госпиталь доставили очередной транспорт раненых с фронта. Отсюда и суета, царившая во дворе и коридорах: все как всегда носились туда-сюда и большей частью без видимой пользы. Переделать испанцев невозможно — темпераментный народ, что с них возьмешь?!
Но и это было еще не все. На "сладкое" ей подали королевское блюдо. "Павлин в перьях" или "лань в марципанах". Впрочем, иронизируй или нет, а сообщение, что завтра в госпиталь приедет Виктория Фар, заставило Кайзерину всплакнуть вполне искренними слезами.
4.
В полуподвальном помещении таверны было сумрачно и тесно. Низкий сводчатый потолок, сложенный из мелких камней на растворе, маленькие полукруглые и как бы подслеповатые окна под потолком, да и то лишь в одной из стен. Неистребимый запах вина, табака и мужского пота… По утреннему времени таверна пустовала. Хозяин неторопливо возился за стойкой, что-то переставляя там, устраивая и налаживая. Старик в ветхом пальто и шляпе с обвисшими полями пил вино — перед ним на столе стояли бутылка и глиняная кружка, — да двое молодых мужчин завтракали за столиком под окном. Они ели крутые яйца, ветчину и козий сыр с серым — утренней выпечки — хлебом и запивали все это местным некрепким пивом. Между собой они почти не разговаривали, разве что обменивались порой ничего не значащими репликами..
— Пиво так себе, — сказал по-немецки один.
Он был худ, но жилист и, на вид — крепок, с твердыми чертами лица и темными волосами. Глаза у него тоже были какие-то темные и "сумрачные".
— Не спорю, — ответил второй мужчина, прожевав хлеб и сыр. — Но это лучше, чем ничего.
Этот был небольшого роста и очень светлый, хотя Испания успела наложить на него свою печать: соломенные волосы выгорели, белая веснушчатая кожа загорела.
— Оригинальное мнение, — усмехнулся "темный". — Главное, оптимистичное.
— Чем тебя не устраивает мой оптимизм? — спросил "светлый".
И тут зазвонил телефон.
Телефоны в этих местах все еще оставались редкостью, да и по военному времени работали не так чтобы уверенно. Но в "Маковом лугу" был старенький "Эрикссон", и последние два дня связь не прерывалась.