И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 91)
– А то, что, пытаясь договориться с Германией, мы имеем перед собой такого потенциально бесчестного противника. Заставить биться по правилам его можно только сообща. Пока такая возможность есть, но мы ее благодушно упускаем, считая Гитлера если не союзником, то послушным младшим партнером, способным применять свои силы именно в том направлении, которое укажем ему мы. Мы выращиваем нацистское государство как боевого пса, готового по команде разорвать или, по меньшей мере, сильно покусать того, с кем мы сами боимся открыто конфликтовать. А с собаки что взять? Тупое животное. Сегодня она бросится на несимпатичного вам человека по одному лишь приказу «фас!», а завтра начнет искоса поглядывать на хозяина…
– Молодой человек! Когда вы проживете столько же, сколько прожил я, и обзаведетесь соответствующим жизненным опытом, вы научитесь отличать джентльмена от быдла. Господин рейхсканцлер Гитлер – джентльмен, без сомнения. А те, за союз с кем вы неявно ратуете в своей статье, – хамы. Причем торжествующие и очень навязчивые. Одна идея мировой революции чего стоит. И это… как его… запамятовал. А! «Письмо Зиновьева»[134]. Я лично распорядился опубликовать его в свое время…
– Допустим, сэр, что все так и есть, – вежливо кивнул Гринвуд. – О подлинности этого письма спорить не будем, но у меня и не только у меня создалось впечатление, что автор сего опуса никогда не покидал пределов не только Империи, но и городской черты Лондона. Что же до большевистских идей… Мы скоро увидим, как разительно переменится риторика и практика советских вождей. Вспомните, как быстро французы, после «свободы равенства и братства», расстались с первоначальными иллюзиями и лозунгами и начали строить обычную империю. Так и большевики – по некоторым признакам – отбросят липнущую к ногам революционную шелуху и будут вести прагматическую внешнюю политику. Как и их предшественники в деле цареубийства, русские скорее рано, чем поздно произведут смену караула, избавившись от самых одиозных горлопанов, станут вполне вменяемыми и договороспособными. С Гитлером же все наоборот…
– Не равняйте германского вождя с кучкой уголовной шпаны! – лорд Ротермир чуть ли не взвизгнул от возмущения. – Вы… – казалось, он несколько секунд подбирал слова, – молоды и неопытны, наглая большевистская пропаганда одурманила ваш разум. И не только ваш! Я не удивлюсь, если узнаю, что отпрыски уважаемых фамилий тайно посещают… – похоже, газетному королю снова не хватало слов, – марксистские кружки. Я глубоко убежден, что вам, с такими взглядами, совершенно нечего делать в моей газете!
«Это провал, – подумал Матвеев. – Теперь только в управдомы».
– Я заявляю вам – вон из профессии! – Хармсуорт не унимался. Брызгал слюной, мимика его была столь оживленной, что даже цвет лица стал наконец похож на человеческий. – Вас забудут уже через пару лет, а ваша фамилия в газетах снова появится только в разделе уголовной хроники!
– Хорошо, пусть так, – Матвеев и Гринвуд, как ни странно, одинаково были в ярости. Хваленая британская демократия повернулась к ним даже не тылом, а чем-то худшим. Чем-то вроде лица разъяренного лорда Ротермира, уже стоящего одной ногой в могиле, но продолжающего свой крестовый поход.
– Зато вы, господин Хармсуорт, останетесь в истории только потому, что сначала поддержали Мосли, а потом его предали. Вас будут помнить как первый «кошелек» британского фашизма. К тому же трусливый «кошелек». Прощайте! Шляпу можете не подавать…
Резкий поворот, рывок и заполошное сердцебиение… Матвеев проснулся в холодном поту. Простыня, которую можно было выжимать, несмотря на отсутствующее отопление и открытую форточку, предательски запуталась в ногах. На правой очень сильно болел ушибленный во сне большой палец. А в ушах все еще звучал визгливый голос лорда Ротермира: «Вон из профессии!»
«А пить, сэр, надо меньше. Приснится же такое! Похоже действительно – сон в руку. Но с другой стороны…»
Матвеев сел на кровати и огляделся. Чужие стены, незнакомая кровать… «Ах, да! Это же дом тети Энн! И он…» – Степан усмехнулся, покачал головой и, встав с кровати, стал одеваться. Ходить по большому пустому дому в чем мать родила было не с руки. Просто холодно, если честно.
«Судя по белесой мути за окном – раннее утро. Вполне можно урвать для сна еще как минимум часика два. Но, увы, теперь хрен уснешь, после такого привета от расторможенного подсознания. А всего-то делов – пальцем стукнулся. Витьку с Олегом, небось, такие сны не мучают… Терминаторы карманные. Пришли, увидели, замочили. И совесть у них – не выросши, померла».
На огромной чужой кухне он секунду-другую постоял, соображая, где здесь что, но разобрался в конце концов: нашел кофейник и кофе, а плита, как ни странно, оказалась еще теплой, так что и угольки живые под пеплом обнаружились. Степан подложил к ним несколько щепочек и раздул огонь. Тело двигалось само, выполняя простые привычные действия, совершенно не мешая думать.
«Что делать-то теперь? Придется новую тему искать. Сроки поджимают. Как там Крэнфилд говорил про любимую Польшу и эту, как ее, – Чехословакию… Теперь главное – не пропустить момент… А запах какой…»
Кофе уже дал аромат, но еще не сварился, да и огонь…
«Бытовые навыки закрепляются быстрее всего», – подумал он, первый владелец тела был нешуточным гурманом, по крайней мере в сфере кофейно-чайного потребления.
«А Польшу, пожалуй, оставим на сладкое. Никуда это „уродливое детище Версаля“ от нас не денется. Сейчас важнее Австрия, Германия и Чехословакия. Ох, в руку Витька так мрачно пошутил давеча о фронтовых корреспондентах. Что-то меня такие лавры не прельщают ни разу, да и не случится пока еще, а там посмотрим».
Но
«Слюной изойдешь…» – Майкл наполнил оловянную кружку прямо из-под крана и выпил залпом.
«Благословенные времена, – вздохнул Степан, прикладываясь к полупустому графину, наполненному „божественным нектаром“, – воду можно пить просто так, без многоступенчатой очистки и ионов серебра. Почти буколика и прочее пейзанство.
Пожалуй, стоит начать с республики чехов и словаков, а также судетских немцев. – Такое решение представлялось Матвееву наиболее оправданным, ибо события, происходящие в узкой гористой полосе, поясом охватывающей исконно славянские, чешские, районы, в последние недели, всколыхнули немного застоявшуюся Европу. – Нет, конечно, можно следовать старому шаблону – „невинные жертвы“ и „захватнические планы“. Но так не пойдет. – Степан закурил и, подумав, сделал еще один глоток виски. – А если просто попробовать объективно и беспристрастно рассмотреть этот вопрос с точки зрения всех участников? – Он выдохнул дым и заглянул жадным взглядом в носик кофейника. Увы, кофе еще не созрел. – Тогда и хваленую британскую равноудаленность соблюдем и… И на елку влезем. Что хорошо – в архивы обращаться не надо. Все интересующее меня происходило буквально на глазах Гринвуда. Прямо или косвенно, оно отложилось в голове. Ее содержимое мы и попользуем».
Память у Майкла Мэтью оказалась если не слоновьей, то близкой к тому идеалу, о котором еще Бурлюк говорил: «память у Маяковского, как дорога в Полтаве, – каждый галошу оставит».
Отпивая из чашки мелкими глотками ароматный и слегка отдающий сандалом кофе, – палочка сандалового дерева пришлась очень кстати, – Степан устроился работать в нише эркера с видом на недвижные воды озера. Бумага нашлась, карандаши тоже. Ну, а пепельниц в доме было даже больше, чем надо.
«Ну-с, с чего начнем? То, что запоминается всегда последняя фраза, спасибо товарищу Исаеву, уже в зубах навязло. Гм… – Матвеев задумался не на шутку, ибо писать что-то кроме научных текстов разной степени зубодробительности ему раньше не приходилось. – Впрочем, „мгновения“… до них еще годы… А встречают всегда по одежке».
Давным-давно, в далекой Галактике… Черта с два!
«Пожалуй, с этого и начнем!»
Как ни странно, пошло вполне нормально.
«Как в лучшие времена!» – едва ли не хором признали и Матвеев, у которого таковые завершились лет десять назад, хотя и в последние годы на низкую продуктивность грех было жаловаться, и Гринвуд, у которого все на самом деле только начиналось. Степан лишь задумывался время от времени над тем, как сопрячь знания Гринвуда с его собственными отрывочными представлениями об истории довоенной Европы и, самое главное, куда деть убеждения, сформированные «еще при советской власти». Вот эти буквально встроенные в подсознание убеждения и мешали, вступая в противоречие с холодной объективностью, требовавшейся ему сейчас. Так что воленс-ноленс пришлось идти на очередной компромисс с самим собой.