И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 172)
– Неплохая идея, – согласился Якир. – Но в данной ситуации мой выезд в войска может быть интерпретирован в отрицательном смысле.
– Повод можно создать, – осторожно возразил Никольский, видя, что Розенберг не вмешивается. Покуривает у письменного стола, слушает, но молчит.
– Например? – а вот Якир, судя по всему, воодушевился, он увидел путь к реальному действию и готов был осуществить его в разумных, разумеется, пределах.
– Под Саламанкой возник тактический тупик…
– Вечная ничья, – усмехнулся Якир. – Но мы, я думаю, способны переломить ситуацию, и мы ее переломим.
– Вот и повод, – осторожно предложил Никольский. – Там как раз сильны позиции ПОУМ и Дуррути.
– Повод неплох, но недостаточен, – покачал головой командарм. – В военном отношении Мерецков вполне способен справиться с ситуацией и без моего вмешательства. Люди это знают.
– Может, посещение госпиталей? – предположил тогда Никольский.
– Для командующего армейской группой повод мелковат, – вмешался в разговор Розенберг. – Но туда едет с концертом Виктория Фар, и это меняет дело.
– Виктория Фар… – ну, Якир не мог не знать, что она в Испании. В армии только о ней и говорили, но, видимо, ему такой вариант в голову не пришел.
– Сегодня она выступает в Мадриде, – сказал между тем Розенберг. – А вы… ведь может случиться, что вы были заняты, Иона Эммануилович? Командующий – человек загруженный… Мы с Марьяной примем ее здесь, а послезавтра вы могли бы встретить ее на концерте… Где она выступает? – повернулся он к Никольскому.
– В госпитале Эль-Эспинар, товарищ Розенберг, – сразу же ответил Никольский. – Это как раз саламанкское направление.
– Ну, вот и повод, – кивнул Розенберг. – И госпиталь, и направление, и мадемуазель Фар.
– Да, пожалуй, – согласился Якир и все-таки закурил.
«Не подведи, Федя!» – взмолился мысленно Никольский, глядя на то, как закуривает командующий. Если бы он верил в бога, богу бы и помолился. Но он не верил ни во что. Теперь уже – даже в коммунизм. Оставалось надеяться на людей.
3.
– Ну! – глаза сверкают, и сини в них сейчас гораздо больше, чем обычно. И прилив крови к лицу ей тоже идет.
«И куда подевалась наша аристократическая бледность?»
Ну, и в довершение картины наблюдались еще и трепещущие крылья носа – почти прозрачные крылышки феи и бурно вздымающаяся грудь!
– Ты давно смотрелась в зеркало? – Федорчук даже прищурился, чтобы удержать в себе, а значит, скрыть от нее рвущиеся на волю любовь и восхищение. Впрочем, под синими стеклами очков хрен что разглядишь.
– Не заговаривай…те мне зубы, месье! – она тоже прищурилась, и теперь там, в тени длинных ресниц, посверкивала сталь драгунских палашей. – Ну?!
– Баранки гну! – по-русски ответил Виктор.
Это он зря, конечно, сказал, несмотря даже на то, что они оставались одни, а стены вокруг – толстые. Достаточно одного раза, чтобы посыпались все легенды и все тщательно выверенные внутренние конструкции. Но сделанного не воротишь, и на старуху бывает проруха.
– Ты, что! – взвилась Татьяна. – Совсем крыша поехала?!
Возмутиться возмутилась, и лексикон, что характерно, весьма определенного свойства вдруг всплыл, но все это шепотом, едва ли не беззвучно.
«Н-да… и кто же это кто, так владеющий телодвижениями души, Татьяна или Жаннет?»
Жаннет как будто легкомысленнее, но это только кажется. Виктор в этом успел уже отчасти разобраться. Француженка действительно была молода и несколько излишне «весела», но одновременно заметно упрямей и, если так можно выразиться, упертей Татьяны. И коммунисткой-подпольщицей, а затем советской военной разведчицей была именно она, а не менеджер по персоналу Татьяна Драгунова. Однако дела обстояли куда более замысловато, чем можно заподозрить, исходя из простой схемы: «вселенец» – «донор». Виктор и на себе это чувствовал, и в Татьяне видел. Виктория Фар не только по имени, но и по существу не являлась уже ни Татьяной, ни Жаннет, хотя личность «вселенки» и доминировала. Однако изменилась и она, и, вероятно, по-другому и быть не могло: другая жизнь, другие люди.
– Извини, – сказал Федорчук по-французски и обнял Викторию. И поцеловал. С закрытым ртом говорить невозможно. – Все, все! – остановил он ее, когда поцелуй себя «изжил» – не продолжать же, в самом деле, до завтрашнего утра!
«А жаль…» – подумала Татьяна (или это была Жаннет?), отстраняясь.
– Кайзерина в госпитале Эль-Эспинар, – сказал Федорчук ровным голосом, пытаясь побороть заполошное сердцебиение. – И ты выступаешь там послезавтра, после обеда. Завтра отдыхаем, послезавтра выезжаем с утра пораньше. Дороги здесь, говорят, лучше, чем на юге, так что есть надежда прокатиться с комфортом и не без удовольствия.
4
Стоянка товарно-пассажирского на Рим здесь, в Акви-Терме, всего каких-то десять минут. По итальянским меркам – поезд следовал практически без остановки, но можно предположить, что все, кто способен себе это позволить, вылезут на перрон – перекурить на холодке. Погода стояла приятная, хоть и зимняя, и люди наверняка не откажут себе в «маленьком удовольствии». Разумеется, не все, отнюдь не все…
Но поезд еще не пришел, и пока ярко освещенный электрическим светом перрон был совершенно пуст – маленький город, маленькая станция – только в самом конце, у края рампы и почти в тени стояли два фиата «Ардита» Железнодорожной милиции Национальной безопасности. Возле одного из них нетерпеливо переминался с ноги на ногу capo squadra[214] с кинжалом на поясе, то и дело теребя застегнутый клапан бустины[215]. Высокий, светловолосый, похожий на уроженца Севера, он явно нервничал – пару раз доставал из кармана форменных брюк пачку «Национале», но оглядывался на вторую машину и прятал сигареты обратно.
Гудок паровоза издалека заранее известил о прибывающем поезде, и тут же на платформу выскочил дежурный по станции. Оглянулся боязливо на чернорубашечника и припустил рысью к месту остановки локомотива.
Сержант проводил станционного служащего тяжелым взглядом и подошел ко второй машине. Он что-то коротко сказал в приоткрытое окно водительской двери, откуда тянулся еле заметный в ночном воздухе сигаретный дымок. Почти сразу же взвыл стартер и завелся двигатель. Через секунду заработал мотор и другого автомобиля. Сизый вонючий выхлоп быстро истаивал, выходя за освещенную часть платформы.
«А вот и состав, – подумал „сержант“, наблюдая за подходящим с шумом и лязгом поездом и в который уже раз проводя рукой вдоль клапана пилотки. – Ну, все! Все! Работаем!»
Состав шумно тормозил и, окутываясь паром, выезжал из тьмы на свет.
Подобравшись, сержант обогнул «фиат» и быстро распахнул правую пассажирскую дверь. Из автомобиля, разминая затекшие в тесном салоне ноги, вышел capo manipolo[216]. На его кителе сразу бросались в глаза медали: «В память марша на Рим» и «За десять лет службы в Добровольческой милиции».
– Не мандражируй, Венцель, – вполголоса бросил он по-немецки «сержанту» и широко улыбнулся, переходя на итальянский. – Смотри, ночь-то какая! Отличное время убить врага или умереть самому, как считаешь?
– Не до поэзии сейчас… – настроение у «сержанта» явно не улучшилось. – Согласись, Роберт, только мы двое хорошо говорим по-итальянски, остальные – зубастая массовка… Кстати, телеграф точно не заработает? – неподдельная обеспокоенность просквозила в голосе Венцеля, он нервничал все время, и с этим ничего сделать не удавалось.
– После того, что Юрг «неосторожно» сотворил с аппаратом, а Эрих – с телеграфистом? – удивился «лейтенант». – Не спорю, техника требует более бережного к себе отношения, а телеграфист и вообще человек… Это было грубо, не правда ли?
Очередной гудок паровоза смазал последнюю реплику Роберта.
– Ладно, хорош трепаться! Начали!
«Лейтенант» махнул рукой в сторону станционного здания, тут же распахнулась высокая деревянная дверь, и как чертики из коробочки на платформу выскочили два человека в форме рядовых Добровольной милиции: один – высокий и худощавый, второй – крепыш среднего роста с тяжелым подбородком. Быстрым шагом они устремились к «командиру», придерживая висящие на плече пистолет-пулеметы «Виллар-Пероза».
Лязгнув сцепками, состав остановился, причем стоящие на перроне «чернорубашечники» оказались как раз напротив хвостового – тюремного – вагона. Зарешеченные окна его были темны, тускло светили лишь ночник в купе кондуктора, да в вагонной уборной – дежурный фонарь.
Роберт подошел к двери рабочего тамбура и настойчиво постучал. Через минуту дверь распахнулась, и в проеме показалось сонное лицо кондуктора. При виде офицера он начал судорожно застегивать форменную куртку и даже попытался встать по стойке смирно. Суетливость его в другой ситуации выглядела бы забавно, но сейчас…
– Вызови ко мне начальника караула! – отрывисто бросил «лейтенант» и, видя замешательство в лице железнодорожника, добавил: – Шевелись быстрее, ботва картофельная!
Что больше повлияло на скорость, с которой кондуктор метнулся в глубь вагона, то ли приказной – непререкаемый – тон Роберта, то ли грозный вид «заслуженного фашиста», – не важно. Но глухой удар тела о полуоткрытую дверь где-то внутри, сопровождаемый изощренными проклятьями, говорил о том, что приказание выполнялось со всей возможной поспешностью.