И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 164)

СД – аббревиатура эта не вызывала у Вильды ничего, кроме презрительного раздражения, хотя она и понимала – не малый ребенок, – что людей в черной форме со сдвоенными молниями в петлицах следовало если и не бояться, то, во всяком случае, опасаться. Репутация у Службы безопасности была весьма своеобразная, и Вильду, если честно, беспокоило, что Баст служит в ведомстве герра Гиммлера.

Ее утешало лишь то, что, насколько ей было известно, – а у Вильды не нашлось повода не верить супругу на слово, – Себастиан фон Шаунбург не занимался такими отвратительными вещами, как преследование евреев или инакомыслящих, а работал в разведке, что, конечно же, многое меняло в ее отношении к месту его службы. Однако интересовало Вильду совсем не то, чем конкретно занят Баст в Гестапо. В конце концов, многие мужчины не посвящают жен в подробности своей «трудовой деятельности» – зачастую скучные и неинтересные, если уж не секретные. Мир работы традиционно был отделен от правильных немецких женщин плотной завесой недомолвок, умолчаний и исключений. И хотя Баст был не таков – по крайней мере, теперь – чтобы утаивать от Вильды то, что можно было бы рассказать, не нарушая служебных инструкций и режима секретности, она вполне могла обойтись без этих темных тайн с Принц-Альбрехтштрассе. Но с некоторых пор Вильда начала угадывать в жизни Баста некую иную ноту. Нечто странное и, как ей чудилось, никак не связанное с его повседневной – открытой и тайной – жизнью. Это была как бы тайна за тайной, секрет в секрете, отзвук чего-то большего, чем обычные «мужские глупости», эманация другой жизни, в которую, как это ни странно, похоже, были посвящены и Кайзерина, и Виктория, и ее сумасшедший от ногтей до макушки любовник Раймон Поль, которого Баст называл на баварский манер Райком. Вот в эту тайну Вильда хотела быть посвящена, но любовь и воспитанная с детства дисциплина не позволяли ей проявить в этом вопросе даже самую минимальную активность. То, что должно, сделает когда-нибудь в будущем сам Баст.

«Или не сделает… если у него есть для этого веские причины…»

Она все еще сидела в кабинете мужа, когда почтальон принес в имение телеграмму от Кайзерины… Кейт была ранена, но жива и быстро поправлялась.

5. Раймон Поль, Сарагоса, Испанская республика, 15 января 1937 года, вечер

Усталость начала сказываться даже быстрее, чем он ожидал. Виктория, после концерта казалась возбужденной и полной сил, но жила, по сути, – взаймы. С утра не могла поднять голову и полдня ходила как в воду опущенная, вялая и анемичная, как после тяжелой болезни. К вечеру обычно приходила в себя, быстрее – если назначен концерт. И на сцену выходил уже другой человек, другая женщина… Яркая, полная жизни…

«Дива».

Испанские гастроли, кроме всего, наложились на уже хроническую усталость и изматывающую тревогу за Кайзерину и Баста, а график выступлений составили такой плотный, какого Татьяна не допускала с весны тридцать шестого, когда «раскручивали Викторию» буквально на пустом месте. Два концерта в Барселоне, один – в Лериде, и теперь два в Сарагосе: завтрашний – для испанцев, и сегодняшний – для советских. В Сарагосе близость фронта ощущалась гораздо сильней, чем в Барселоне, да и военных – испанцев, интернационалистов и советских – пришло столько, что казалось, все население города из одних солдат и состоит.

– Здравствуйте, господа, – сказал Раймон, выходя к посетителям.

Переводчик – молодая невысокая женщина с темными вьющимися волосами и орденом Ленина на жакете – слово «господа» автоматически поменяла на слово «товарищи», но товарищи – ровным счетом три – все поняли правильно. Кряжистый широкоплечий полковник с коротко стриженными черными волосами (пилотку он снял при появлении Раймона) откровенно улыбнулся, два майора – высокий с русыми волосами и красивым славянским лицом и низкого роста худощавый брюнет – показали глазами, что тоже поняли оплошность переводчицы.

– Полковник Малиновский, – представился старший из командиров. – Родион. Рад встрече.

К удивлению Раймона, полковник Малиновский говорил на быстром и уверенном французском, хотя и с явным русским акцентом.

– Майор Старинов, – шагнул вперед светловолосый и протянул руку.

– Майор Грейзе[210], – этот был в испанской форме, но сразу видно – не испанец.

– Соня, – подала руку переводчица.

– Очень приятно… товарищи, – Раймон улыбнулся и сделал приглашающий жест. – Проходите, пожалуйста.

И первым войдя в номер, придержал дверь:

– Прошу! – военные с переводчицей вошли вслед за ним.

В центре гостиной стоял круглый стол, уставленный бутылками, тарелочками с легкой закуской – ветчина, нескольких сортов сыр, орехи, зимние фрукты. Все свежее, доставлено всего лишь час назад из ресторана.

– Угощайтесь, – предложил он, показывая рукой на стол. – Прошу вас.

Бокалы, рюмки и стаканы были выставлены на большом посеребренном подносе.

– А где же мадемуазель Фар? – спросил, оглядываясь, Малиновский, он все это время хранил при себе большой и яркий букет цветов, надо думать, для самой «Belissima Victoria».

– А мадемуазель Фар еще спит, – развел руками Раймон. – Мы с ней ночные охотники, tovarisch колонель, – улыбнулся он. – Но я просыпаюсь раньше. Что вам налить, товарищи?

Это свое «tovarisch», «tovarischi» он выговаривал с особым парижским шиком. Знающие люди могли бы и оценить, но где их возьмешь по нынешним временам, знающих-то людей?

– Что вам налить, товарищи? – Раймон был радушным хозяином, тем более что военные ему понравились, и еще тем более, что он когда-то неплохо знал эти имена. Во всяком случае, два…

Сошлись на бренди и, легко приняв по первой, закурили.

– Где вы так хорошо выучили французский язык? – спросил полковника Раймон.

Ему это, в самом деле, было любопытно узнать, ведь Малиновский, так ему запомнилось, чуть ли не из беспризорников, но в любом случае, не белая кость.

– Я воевал в составе русского корпуса на Западном фронте… во Франции. Потом служил в Иностранном легионе, – усмехнулся полковник. – В Первой Марокканской дивизии.

– Не может быть! – искренне удивился Раймон. – И теперь вы уже полковник и служите в Красной Армии?

– А что в этом удивительного? – прикинулся «валенком» Малиновский.

И действительно, что тут удивительного? Ровным счетом ничего.

6. Майкл Гринвуд, Фиона Таммел. Турин. Королевство Италия. 16 января 1937 года

Несколько дней Степан ломал голову, как представить отъезд из Турина в Геную решением, возникшим спонтанно у самой Фионы, а вовсе не навязанным ей, пусть и осторожно, «милым Майклом». Да, отвык Матвеев от решения таких задачек. Холостяцкая жизнь в этом смысле сильно расслабляет и способствует утрате квалификации в некоторых видах человеческих отношений.

«А проще говоря, – хмыкнул про себя Степан, – про… потеряны базовые навыки счастливой семейной жизни».

Теперь он мог почти безболезненно вспоминать о том, что когда-то – «и где-то» – у него была семья. Радость от того, что рядом – любимая женщина, способна приглушить боль от потери, особенно – давней, почти не тревожащей уже сердце и память.

Случай натолкнуть Фиону на нужные мысли представился в субботу, 16-го числа, именно в тот момент, когда они стояли перед «Портретом старика» работы Антонелло де Мессины, в Башне Сокровищ Палаццо Мадама. Уставшие, стоптавшие ноги «по колено» в бесконечности лестниц, залов и галерей дворца-музея, Майкл и Фиона отдыхали перед полотном итальянского мастера.

Лукавый взгляд из-под полуприкрытых век пожилого, лет сорока, человека, пухлые, чувственные губы и слегка приподнятая в недоумении левая бровь… Все создавало ощущение «настоящести» находящегося по ту сторону холста… Будто и не было четырех с половиной сотен лет, отделяющих творение итальянского мастера от влюбленной пары, застывшей сейчас перед картиной.

– Ты знаешь, Майкл, мне кажется, что этот старик сейчас сойдет с портрета… – Фиона положила голову на плечо Матвееву.

– Угу, и спросит: «А чей-эт вы тут делаете?» – повторить интонацию известного киногероя на английском не удалось. Да и смысл фразы, вырванной из контекста, потерялся при переводе. Но все исправила гримаса Степана, скопировавшего выражение лица на портрете.

Фиона улыбнулась и шутливо толкнула Степана кулаком в бок.

– И правда, сэр Майкл, а что мы здесь делаем?

– В смысле «здесь»? В этом музее или вообще в Турине?

– Просто я подумала… За десять дней мы успели посмотреть все, что хотели, и я подумала, а может, нам поехать еще куда-нибудь?

– Куда, например? В Венецию? Так там сейчас сыро и промозгло, да и холодно, почище, чем у нас в Шотландии. В Рим? Столица – есть столица, суета и… – тут Степан немного задумался, будто подбирая слова, – … суета! Может быть, куда-нибудь поближе?..

В результате короткой и по-английски «бурной» дискуссии, впрочем, оставшейся незамеченной для служителей и немногочисленных посетителей музея, Фиона все-таки произнесла заветное слово «Генуя». Немного поспорив, но исключительно для приличия, Матвеев согласился.

«Веселенький пейзажик, ничего не скажешь!» – Степан споткнулся и аккуратно переступил через мирно дремлющего почти на самом пороге траттории немолодого мужчину, выводившего сизым, распухшим носом такие рулады, что порой в них терялся гомон, доносившийся из-за полуоткрытой двери.