И. Намор – Будет День (страница 34)
"Сто лет бы вас не знал и не видел!"
— Ну, как вы тут живете, Вальтер? — спросил Баст, когда они остались одни.
— Скверно. Хотите? — Шелленберг достал сигареты и протянул пачку Шаунбургу.
— Спасибо, — кивнул Баст, принимая "угощение". — Что так?
— А разве не так? Вы работаете, Себастиан, — грустно усмехнулся Шелленберг и чиркнул зажигалкой. — Я имею в виду —
— Мои искренние поздравления, Вальтер! За это следует выпить! — и Баст щелкнув пальцами, подозвал одного из официантов, снующих вокруг наподобие неприкаянных душ в чистилище. — Прозит! — он сменил пустой бокал на полный и отсалютовал Шелленбергу.
Они пригубили шампанское и снова посмотрели друг на друга. Шелленберг ведь был достаточно умен, чтобы понять, Себастиан появился здесь и сейчас не без причины.
— В сущности, вы правы, — кивнул Баст. — Я говорящая голова нашего обожаемого шефа.
— Говорите, Себастиан, — чуть улыбнулся Шелленберг. — Я… я умираю от нетерпения. Верите?
— Верю. Задание… — Баст взял Шелленберга под локоть и увлек на балкон. Здесь было холодно и сыро, но не было лишних ушей. — Подробности завтра, в секретариате. Но главное — сегодня, и не спрашивайте меня, ради бога, почему группенфюрер передает этот приказ через меня. Будет желание, спросите. Не будет — оставим как есть.
— Договорились.
— Ну, вот и славно, — Баст затянулся и выбросил окурок в пепельницу, установленную на высокой бронзовой треноге, словно это и не пепельница вовсе, а храмовый светильник. — Вы едете в Рим, Вальтер. Как вам нравится такая идея?
— Пока нравится, — с улыбкой, за которой пряталось нетерпение, ответил Шелленберг.
— Там встретитесь с главой Службы Военной Информации генералом Роатта.
— Марио Роатта? — переспросил Шелленберг.
— Не знаю его имени, — пожал плечами Шаунбург. — Но первый разговор у вас состоится с генералом, а затем вы будете иметь дело с теми офицерами его штаба, кого он вам укажет. Кроме того, вам придется работать и с людьми из "Отдела Е" службы специальной информации морского флота.
— Цель? — Шелленберг тоже выбросил окурок.
— Не стойте ко мне слишком близко, — усмехнулся вдруг Баст. — У меня плохая репутация, могут, бог весть, что подумать.
— Я занимался вашей репутацией, — без тени улыбки ответил Шелленберг. — Искренне рад сообщить вам, что ничего, кроме глупостей, в вашем прошлом не обнаружено.
— Спасибо, Вальтер.
"Так вот откуда ветер дует. А я-то гадал, почему я?"
— Итак?
— Ваша цель — сионисты.
— Кто? — явно опешил Шелленберг.
— Сионисты! Сионисты — это… — Баст сделал вид, что удивился.
— Да, знаю я, кто это, — отмахнулся Шелленберг. — Я только… Впрочем, шефу виднее. Что я должен с ними сделать?
— Помочь правым сионистам в Палестине. Но, разумеется, руками итальянцев. Нам — по многим причинам — впрямую светиться там не следует. Мы работаем с арабами, а с евреями пусть работают итальянцы. Тем более, там рядом… Через море — рукой подать.
— Но в Палестине англичане, — возразил Шелленберг.
— А в Ливии итальянцы. И наш интерес всунуть ногу в эту дверь раньше, чем она захлопнется и так глубоко, как получится.
— Понимаю, — кивнул Шелленберг. — Понадобятся деньги…
— Подробности вы узнаете завтра, — на этот раз сигареты достал Шаунбург.
Ему было очень непросто вести этот разговор, ведь идею начать разыгрывать еврейскую карту подбросил Гейдриху он сам, имея в виду темные слухи об имевших уже место попытках установить контакты с сионистами в 1933 или 1934 году. Но тогда ничего из этого не вышло, и не случайно. Ну, о чем, кроме всякой ерунды, могут говорить официальный расист и левый социал-демократ еврей?! Сейчас же Баст начинал крайне рискованную игру на тактических интересах сторон, безусловно не зная, — "И кто, скажите на милость, может такое знать?" — к чему приведет этот его во всех отношениях безумный план.
— Подробности вы узнаете завтра, — сказал Баст, протягивая Шелленбергу портсигар. — Но, разумеется, нашим контрагентам по ту сторону моря нужны будут деньги и оружие.
— Деньги и оружие, — кивнул Шелленберг, беря сигарету. Судя по всему, он уже обдумывал детали будущей операции, которая, учитывая характер самого Шелленберга, могла привести к весьма нетривиальным результатам.
— И еще кое-что… — Баст тоже взял сигарету, прикурил от предложенной Шелленбергом зажигалки и продолжил:
— Во Флоренции учится сейчас некто Авраам Штерн. Не знаю, что он изучает, но думаю, его нетрудно будет найти, так как в тамошнем университете вряд ли много докторантов вообще и из Палестины в частности. Нам этот еврей интересен не сам по себе, а тем, что он близко знаком с Авраамом Техоми. Этот Техоми — именно тот, кто нам нужен. Один из лидеров их военной организации и политически тяготеет к правым сионистам, так называемым ревизионистам. Попробуйте создать нам канал приватной связи, и… Впрочем это теперь ваша работа.
— Продолжайте, — улыбнулся Шелленберг, явно уже предвкушавший самостоятельную операцию за границами Рейха. — Я, честное слово, не обижусь.
— Я бы подкармливал этого Техоми оружием и деньгами отдельно ото всех остальных. Но… Не обижайтесь, дружище, это всего лишь мысли вслух. Игра ума. Не больше. Но мне кажется, что с этими людьми следует проявлять предельную осторожность. Их нельзя вербовать и принуждать. В этом смысле они очень похожи на нас. Их ведет идея, понимаете? Идеалисты и националисты… Вам это ничего не напоминает?
В начале одиннадцатого позвонила Вильда. Оставалось гадать, откуда ей стало известно, что муж вернулся в Берлин и живет на своей старой — холостяцкой еще — квартире на Доллендорф штрассе. Не знала. Не должна была знать. Но узнала. Бах навеял, или птичка на хвостике принесла, или Гейдрих — "Вот гад!" — решил развлечься за чужой счет.
— Баст… — даже притом, что качество телефонной связи оставляло желать лучшего, голос Вильды взволновал не на шутку.
"Однако…"
Оказывается, если смотреть в прошлое глазами немецко-фашистского шпиона, многое оставалось за кадром. Доминировали, так сказать, особенности "чужого" восприятия. Но сейчас, стоило Олегу услышать голос жены — "Не моей жены!" — как перед глазами возник "объективный" образ Вильды. Он ее "вспомнил" — вот в чем штука. И не просто вспомнил. — Олег ведь и раньше, в общем-то, знал о ее существовании, — а во всем великолепии весьма убедительной красоты и молодости. Но рассматривал он ее сейчас словно сквозь линзы и светофильтры некоего сложного оптического прибора — прямиком из лаборатории очередного "сумасшедшего профессора", немца и фашиста, разумеется — смотрел, угадывая и открывая заново незаурядный женский образ, и дивился тому, что ничего
"Обормот… — вынужден был признать новый Баст, смахнув со лба выступивший от "озарения" пот. — С такой женщиной и так пренебрежительно!"
— Откуда ты узнала, что я в Берлине? — спросил он, чтобы не молчать.
— Узнала, — коротко, неинформативно, и совершенно не в ее стиле. — Приедешь?
"Гейдрих?"
— Только не говори, что соскучилась! — усмехнулся Баст.
— Соскучилась.
— Приеду, — неожиданно решил он.
В трубке что-то — или кто-то? — пискнуло, и связь разорвалась.
"Приеду…" — повторил он про себя, и вспомнил разговор с женой. С настоящей женой…
Что он тогда сказал Грейс? Он ведь совершенно определенно наплел ей что-то про рыжую и зеленоглазую девушку, притом, что нравились ему обычно, как верно заметила Грейси, блондинки, хотя он и брюнеток своим вниманием не обходил. Однако в тот момент, во время их самого последнего разговора, Олег почему-то придумал себе именно рыжую пассию, и нате вам — сон в руку! — Кайзерина рыжая. И Вильда рыжая…
"Это у меня что, компенсация за мальчиков что ли такая?"
Но неожиданно выяснилось, что звонок растревожил душу ничуть не меньше, чем воспоминания о навсегда покинутом "доме": том времени, где и когда, находилось его настоящее "место под солнцем", и, разумеется, в окружении тех самых людей, что составляли там его личный мир.
"А Таня?" — вопрос этот возник, когда дособрав по-быстрому так до конца и не разобранный чемодан, он покинул квартиру и ехал на такси в Темпельхоф. В конце концов, он был отнюдь не беден и мог позволить себе билет на комфортабельную, но не слишком быструю "тётушку Ю" "Дойче Люфтганзы".
"Таня…" — по здравом размышлении он не мог уже сказать с необходимой степенью определенности, связывало ли его с ней что-то такое, о чем следовало бы сожалеть. И речь, разумеется, шла отнюдь не о дружбе. Дружба как раз никуда не девалась, да и куда ей деться с подводной лодки?! А вот любовь…
"Возможно…"
Может быть. Наверное. В Москве… Жизнь назад и шестьдесят лет вперед… Да, в Москве, несомненно, хотя и не в том смысле, в котором такие вот "несомненно" обычно понимаются.