И.А.Невская – Город, который пишет кровью (страница 2)
С этого дня Вера Снегирёва стала его «персонажем».
Он начал собирать информацию. Социальные сети — почти пустые, только несколько фотографий с котами, снятых на дешёвый телефон. Место работы, адрес. Потом — глубже. Он взломал её домашний Wi-Fi (старый пароль «murka123» она не меняла годами) и получил доступ к компьютеру. То, что он нашёл, заставило его замереть на несколько минут. Он сидел в своей квартире, в полумраке, освещённый только светом монитора, и смотрел на экран.
Фотографии. Видео. Дети.
Он сделал копии всего содержимого на отдельную флешку — маленькую, чёрную, с серебристым колпачком, — для архива, для будущих глав, для возможных читателей, которые захотят понять мотивацию героя.
Слежка стала его ежедневным ритуалом. Он знал её расписание поминутно. В 8:15 выходит из дома. В 8:50 уже в библиотеке. Обед с 13:00 до 14:00 в столовой через дорогу — унылом заведении с пластиковыми столами и запахом пережаренного масла, где она всегда брала одно и то же: суп-лапша и котлета с пюре. В 18:00 конец смены. Домой пешком. Иногда заходит в магазин за кормом для котов. Вечера проводит за компьютером — в своей тёмной спальне, где единственным источником света был экран монитора, отбрасывающий синеватые блики на её бледное лицо.
Он фотографировал её скрытой камерой — маленьким устройством, замаскированным под пуговицу, — делал пометки в блокноте, набрасывал сцены будущей «главы». Он чувствовал себя режиссёром, который нашёл идеальную актрису на роль жертвы.
Глава 4.
За неделю до события он приступил к активной фазе подготовки.
Место было выбрано идеально — набережная канала Грибоедова, напротив Спаса на Крови. Он знал этот город, как свои пять пальцев. Знал, где камеры смотрят в другую сторону, где в поздний час меньше всего прохожих, где патрульная машина появляется раз в сорок минут. Он составил карту — от руки, на листе ватмана, с пометками красными чернилами: время, углы обзора, маршруты отхода. Карта висела на стене его квартиры, рядом с фотографией Анны.
Теперь нужно было решить вопрос с книгой и платьем.
Книгу он взял в библиотеке имени Маяковского — той самой, где работала Вера, но в другом филиале, на Невском. Библиотека была старой, с дубовыми стеллажами и латунными табличками. Он оформил читательский билет на имя Дмитрия Сергеевича Соколова, указав фальшивый адрес — улица Садовая, дом 12, квартира 34. Такого дома не существовало, но библиотекарю — пожилой женщине с уставшими глазами и седым пучком на затылке — было всё равно. Она даже не попросила паспорт, только записала данные с его слов в потрёпанный журнал.
Он выбрал «Лунный камень» Уилки Коллинза — первое издание детективного романа. Книга была старой, в твёрдом переплёте тёмно-синего цвета с золотым тиснением, страницы пожелтели и пахли временем. На задней обложке — синий библиотечный штамп с двуглавым орлом. Он заполнил формуляр, поставил дату — 15 сентября — и ушёл, унося книгу под мышкой.
С платьем было сложнее. Он не мог просто купить его и оставить на месте преступления — слишком много следов. И переодевать труп на улице было рискованно, глупо, неэстетично. Нужно было, чтобы она надела его сама. Добровольно.
Он нашёл решение в её психологии. Вера была одинока, неуверенна в себе, но в глубине души — он видел это по её файлам, по её фантазиям — она мечтала о чём-то красивым, запретном, о роли, которую никогда не играла в реальной жизни. Он даст ей эту роль.
Он купил винтажное платье в секонд-хенде на Васильевском — маленьком магазинчике в подвале, где пахло нафталином и старой одеждой. Платье было тёмно-синим, с кружевным воротником и перламутровыми пуговицами, в стиле пятидесятых. Ткань — мягкая, чуть вытертая на локтях, но в целом сохранившаяся. Он упаковал его в простую картонную коробку, перевязал бечёвкой и отправил курьером на адрес Веры, без обратного адреса отправителя. В коробку вложил записку, напечатанную на старой пишущей машинке «Ундервуд» — чёрные буквы на кремовой бумаге, с характерными засечками:
Он знал, что она клюнет. Она была из тех, кто всю жизнь ждал таинственного незнакомца, который оценит её «особенность». И он дал ей этого незнакомца.
Через два дня после получения посылки он отправил ей электронное письмо, оно было коротким:
Она ответила через час:
Глава 5.
Ночь на семнадцатое октября выдалась именно такой, как он хотел. Дождь превратил асфальт в чёрное зеркало, размазал свет фонарей по лужам, загнал прохожих по домам. Набережная опустела. Город затаил дыхание.
Он пришёл за полчаса. Встал в тени арки — старой, с облупившейся штукатуркой и граффити, — накинув на плечи неприметный серый плащ с капюшоном. Плащ был старым, купленным в секонд-хенде, без особых примет. В руке, обмотанная вокруг запястья, как браслет, — тонкая удавка из паракорда, чёрная, прочная. Он не нервничал. Он был спокоен, как хирург перед операцией, как писатель перед чистой страницей.
Она пришла ровно в 23:00. На ней было то самое винтажное платье — тёмно-синее, с кружевным воротником, — а поверх старое серое пальто, которое она сжимала у горла, защищаясь от ветра. Пальто было ей велико, висело мешком, скрывая фигуру. Она оглядывалась, искала того, кто назначил встречу. Её лицо — бледное, с лихорадочным румянцем на щеках — выражало смесь страха и возбуждения.
Он вышел из тени. Улыбнулся — вежливо, обезоруживающе. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из бумаги: резкие черты, бледная кожа, серые глаза, которые в свете фонаря отливали серебром.
— Вера Снегирёва?
— Да... это вы писали? О вечере? Где все? — её голос дрожал, она нервно теребила пуговицу пальто.
— Пока только я. Остальные ждут нас в другом месте. Позвольте взглянуть на вас.
Она смутилась, но расстегнула пальто, показывая платье. Ткань обтягивала её худую фигуру, кружевной воротник обрамлял бледную шею. Он одобрительно кивнул.
— Прекрасно. Именно так, как я представлял. Пойдёмте, тут недалеко.
Она колебалась несколько секунд. Инстинкт самосохранения — слабый, почти атрофированный — подал голос. Но любопытство, тёмное и липкое, пересилило. Она пошла за ним.
Они миновали мост — Итальянский, с чугунными перилами, мокрыми от дождя, — свернули на набережную. Фонари отбрасывали на воду дрожащие жёлтые дорожки. Он говорил что-то незначащее — о погоде, о книгах, о том, как трудно найти «единомышленников». Она поддакивала, расслабляясь. Когда они поравнялись со скамейкой — старой, чугунной, с деревянным сиденьем, мокрым от дождя, — он остановился.
— Знаете, Вера... я солгал.
Она обернулась, не понимая.
— Нет никакого вечера. Нет никаких «остальных». Есть только вы и я. И ваша... коллекция.
Она побледнела, попыталась отступить, но он уже стоял слишком близко. Его дыхание было ровным, спокойным.
— Я всё знаю про вас, Вера. Про то, что вы храните на своём компьютере. Про то, как вы смотрите на детей. Вы думали, это останется тайной? Ничто не остаётся тайной в этом городе.
— Я... я ничего не делала! Я просто смотрела! Это не преступление! — её голос сорвался на визг.
— Преступление — быть соучастником, — сказал он тихо. — Преступление — питать зло своим вниманием. Вы не просто смотрели, Вера. Вы были частью этого. И теперь вы станете частью кое-чего другого.
Она открыла рот, чтобы закричать, но удавка уже захлестнула горло — быстро, точно, без лишних движений. Он держал её ровно столько, сколько требовалось. Она почти не сопротивлялась — только царапнула ногтями его запястье, оставив неглубокие следы, которые он потом обработает перекисью.
Когда тело обмякло, он аккуратно снял с неё пальто (оно было лишним в его композиции) и усадил на скамейку. Поправил платье, разгладил складки на юбке. Сложил руки на коленях, как у примерной ученицы. Вложил в пальцы книгу — «Лунный камень», раскрытую на середине. Между страниц — записка, написанная от руки каллиграфическим почерком:
На обороте — машинописная цитата:
Он отошёл на шаг, оценивая композицию. В свете фонарей женщина в тёмно-синем платье, сидящая на скамейке с книгой в руках, казалась персонажем старой гравюры. За её спиной возвышался собор Спаса на Крови — его купола-луковки, покрытые мозаикой, тускло блестели в свете фонарей, похожие на леденцы, забытые великаном.