Хьюго Гернсбек – Ральф 124С 41+. Роман о жизни в 2660 году (страница 3)

Едва Ральф пустил энергию ультрагенератора в антенну, как она начала метать свистящие языки пламени в юго-западном направлении.

По мере того как Ральф увеличивал мощность генератора, длина языков росла и шипение становилось все громче. Массивные иридиевые провода большой антенны нагрелись докрасна, затем стали желтыми, потом ослепительно белыми, и наконец добела накалилась вся мачта. Свист вырывающегося пламени сделался невыносимым и вдруг прекратился, а вся окружающая местность погрузилась в темноту – такую кромешную еще никому не приходилось видеть. Нельзя было различить руку, поднесенную к глазам. Точно так же исчезла из виду и антенна, хотя наблюдатель по-прежнему ощущал бы, как она излучает могучую энергию.

Что же произошло? Антенна на крыше лаборатории стала давать особо мощное излучение, которое влияло на эфир примерно так же, как воздействует на атмосферу вакуумный насос.

Антенна так быстро притянула к себе эфир, содержавшийся в радиусе порядка сорока миль, что вновь заполниться им с достаточной скоростью эта область не смогла.

Поскольку прохождение световых волн в пространстве обусловливается наличием эфира, вся территория, на которую распространилось действие антенны, окуталась мглой.

Наблюдателю, никогда не бывавшему в безэфирной яме, в так называемом отрицательном вихре, довелось бы в течение следующих двадцати минут испытать необычайные ощущения.

Хорошо известно, что тепловые волны не могут распространяться без посредства эфира, точно так же как голос звонка, помещенного в вакуум, не будет слышен, потому что звуковые волны не могут распространяться без своего носителя – воздуха.

Тотчас по наступлении темноты наблюдателем овладели бы оцепенение и вялость.

Его организм, оказавшийся в отрицательном поле, мгновенно перестал бы стареть, так как всякое горение и переваривание происходит только при наличии эфира. Этот человек больше не ощущал бы ни тепла, ни холода. Курительная трубка, которую он считал до этого момента горячей, теперь не казалась бы ему ни теплой, ни холодной. Тело не могло бы зябнуть, потому что прекратилась бы отдача тепла атмосфере. Даже если бы человек сидел на льдине, его тело не остыло бы, так как без эфира тепловое излучение не может передаваться от одного атома другому.

Наш воображаемый наблюдатель на крыше несомненно вспомнил бы, что смерч в своем эпицентре создает частичный вакуум и человеку, угодившему туда, покажется, будто из его легких внезапно выкачали весь воздух. Он мог бы вспомнить и рассказы о безвоздушных ямах, где нет ничего, кроме эфира (обусловливающего прохождение света). Здесь же, в отрицательном вихре, имело место обратное явление: человек продолжал слышать и дышать, потому что эфир не влияет на эти функции, но лишался зрительных ощущений, а также осязания тепла и холода, поскольку не было посредника, через который все это могло бы проникнуть в эфирный вакуум[3].

Отец Элис, узнав о забастовке инженеров метеобашен, тотчас подумал о тяжелом положении дочери и поспешил вылететь из Парижа на своем воздухолете. Он развил предельную скорость, как будто инстинктивно чувствовал надвигающуюся катастрофу. Когда наконец по курсу показалась вилла, кровь застыла у него в жилах: по склону горы прямо на дом, в котором находилась его дочь, низвергалась огромная лавина.

Уже явственно доносился жуткий грохот обвала, сметающего все на своем пути. Отец Элис с ужасом осознал собственное бессилие: даже если он вовремя долетит до виллы, все равно уже ничем не поможет – там ждет верная гибель! Он обречен стать зрителем трагедии, которая неминуемо разыграется через какое-то мгновение.

И в эту минуту произошло то, что представилось обезумевшему от ужаса человеку чудом.

Его взгляд случайно упал на силовую мачту на крыше дома: иридиевые провода антенны, направленные на северо-восток, внезапно сделались красными, затем желтыми… А чуть позже Ральф обнаружил, что началось мощное эфирное возмущение – от всех металлических частях воздухолета отскакивали искры. Он снова взглянул на антенну и увидел обломок передаточной мачты, вероятно, случайно упавший к подножию силовой антенны. Обломок лежал точно в направлении лавины, выбрасывая гигантские языки пламени. Они становились все длиннее и длиннее, издавая все более пронзительные звуки. Огонь на конце обломка напоминал громадную струю воды, бьющую из брандспойта под мощным давлением.

Эта струя имела длину порядка пятисот ярдов и диаметр около пятнадцати футов. Дальше пламя разбрасывалось веером. Отец Элис заметил, что не только обломок передаточной мачты, но и силовая антенна накалены добела, и это говорило об огромной энергии, направленной туда. Между тем лавина уже почти достигла зоны бушевавшего пламени.

И тут произошло невероятное. Едва снег соприкоснулся с пламенем, он начал стремительно таять. Жар был такой, что, пожалуй, и айсберг моментально превратился бы в воду. Огромная белая глыба превратилась в поток кипящей воды и клубы пара.

По склону горы побежали горячие ручьи – вот и все, что осталось от грозной лавины. Причиненные ею разрушения оказались незначительны.

После того как был ликвидирован обвал, излучение антенны стало слабеть, а через несколько минут пламя и вовсе исчезло.

За четыре тысячи миль от швейцарской виллы, в Нью-Йорке, Ральф 124С 41+ выключил ультрагенератор.

Он спустился по стеклянной лестнице, подошел к телефоту и увидел Элис, стоявшую у своего аппарата.

Девушка смотрела на Ральфа, улыбающегося ей с экрана. Охваченная радостным волнением, Элис силилась что-то сказать, но ей изменил дар речи.

– Опасность миновала, – добрался наконец до Ральфа ее дрожащий голос. – Что вы сделали с лавиной? – Она изо всех сил старалась говорить внятно.

– Я ее растопил.

– Растопили! – Это прозвучало как эхо. – Я не…

Она не успела договорить: дверь с шумом распахнулась и в комнату вбежал трясущийся от пережитого ужаса пожилой мужчина. Элис бросилась в его объятия.

– Папа!..

Ральф 124С 41+ благоразумно выключил телефот.

2

Два лица

Ральф чувствовал, что необходимо выбраться на свежий воздух – последние полчаса были очень напряженными. Он вышел из лаборатории, по короткому лестничному маршу поднялся на крышу и сел на скамью под вращающейся антенной.

Снизу доносился слабый гул большого города. Небо беспрерывно пересекали воздухолеты. Время от времени с едва слышным жужжанием проносились трансатлантические и трансконтинентальные воздушные лайнеры.

Иногда огромный воздухолет пролетал совсем близко, ярдах в пятистах, и пассажиры вытягивали шею, чтобы лучше разглядеть дом, если можно так назвать это сооружение. Оно представляло собой круглую башню максимальным диаметром тридцать футов и высотой шестьсот пятьдесят. Построенная из кристаллического стекла и стилония, башня являлась одной из достопримечательностей Нью-Йорка. Город признал гений Ральфа и оценил его заслуги перед человечеством. В честь ученого и была воздвигнута громадина на том месте, где несколько веков назад лежал Юнион-сквер.

Диаметр верхней части башни вдвое превосходил диаметр основания. Наверху размещалась исследовательская лаборатория, известная всему миру. Комнаты были круглые, и лишь с одной стороны, где находилась труба электромагнитного лифта, эта форма нарушалась.

Ральф погрузился в размышления, заставившие его забыть обо всем окружающем. Из головы не выходил образ девушки, которую ему только что удалось спасти. В ушах все еще звучал ее нежный голос. Ученый был настолько увлечен работой, что женщины в его жизни не играли никакой роли – он просто о них не думал. Наука была его возлюбленной, а лаборатория – жилищем.

Но эти последние полчаса заставили его по-новому смотреть на мир. Темные глаза Элис, ее чарующие губы, ее голос взволновали Ральфа до глубины души…

Он провел рукой по лицу. «Нет, не мне думать об этом. Ведь я лишь инструмент – инструмент для развития науки на пользу человечеству. Я не принадлежу себе, я принадлежу правительству, которое кормит меня, одевает, чутко заботится о моем здоровье. Я плачу дань за присвоенный мне плюс».

Да, в его распоряжении есть все, чего он хочет. Достаточно сказать слово, и любое желание исполнится – при условии, что это не повредит работе.

Временами ограничения, которым подвергали Ральфа бдительные врачи, тяготили его, и хотелось отдать дань маленьким дурным привычкам, которые так разнообразят жизнь. Например, покурить запретный табак. Иногда возникало жгучее желание побыть простым смертным.

Ральфу не разрешалось самому проводить опасные опыты, которые могли бы поставить под угрозу его жизнь, бесценную для правительства. Для таких экспериментов он мог брать из тюрьмы осужденного на смерть преступника. И если преступник не погибал, казнь заменялась ему пожизненным заключением.

Но как всякому истинному ученому, Ральфу хотелось самому производить опасные опыты. Пусть риск – ведь без него жизнь утрачивает свой интерес. Возмущенный, он отправился однажды к правителю планеты, у которого в подчинении было пятнадцать миллиардов человеческих существ, и попросил освободить его от работы.

– Мое положение невыносимо! – горячо жаловался он. – Необходимость подчиняться всем этим ограничениям сводит с ума. Я чувствую себя угнетенным.