Хьюберт Селби-младший – Комната (страница 4)

И этого уже предостаточно. Кампания будет всеобъемлющей. Не просто речи Стейси и мои публикации – мы намерены использовать телевидение, популярные журналы, интервью на радио и личные выступления всех нас и каждого по отдельности. А если потребуется – напечатаем и будем распространять листовки.

Он покачал головой и улыбнулся им. Надо признать, я слегка ошеломлен всем этим. Я, конечно же, надеялся на то, что нечто подобное случится, но я и мечтать не мог о том, что это столь быстро станет воплощаться в реальность. Я безгранично благодарен вам, джентльмены, за это.

Напротив, это мы благодарны и обязаны вам за то, что дали нам возможность привести в действие кампанию, о которой мы мечтали годами. Именно вы делаете все это возможным.

Не открывая глаз, с выражением удовлетворенности на лице, он воссоздавал в памяти сцены и диалоги и не находил ничего, что требовало бы хоть малейшей корректировки. С такой поддержкой он им устроит веселуху. Вытрясет из них все дерьмо.

А этот чертов Смит –госзащитник, мать его. Ему-то какое дело? Скорее всего, пытается получить работу в офисе окружного прокурора, не иначе. Им лишь нужно, чтобы ты признал свою вину. Они говорят: если ты не виновен, то так и скажи. При этом они все делают для того, чтобы ты признал свою вину. Государственный защитник. Ха. Защитник, тоже мне. Никакого от них толку. Боятся разозлить судью, потому что могут снова с ним столкнуться, когда будут заниматься частной практикой. Стараются подружиться к каждым мудаком в суде, кроме собственного клиента. Клиент? Да ну нахрен. Просто очередной бомжара. Не желают даже сидеть с тобой рядом. Ты для него лишь ступенька к позиции младшего партнера. Глухонемой бы защищал круче. Если бы меня защищал кто-то вроде Стейси Лори, я бы уже давно на свободе был. Всего лишь вопрос денег. И влияния. Есть деньги – есть влияние. И если они есть – ты свободен. Черт. Да тебе даже в суд идти не нужно, если у тебя есть деньги. Они бы и до суда такую мелочевку, как мое дело, не довели, если бы знали, что у меня отличный адвокат. Но как только они понимают, что тебе приходится привлекать государственного защитника, то у них тут же возникает желание впаять тебе пожизненное. Ради плана. Чтобы не портить статистику. Гляньте-ка, скольких он за решетку отправил. Должно быть, он хорош. Выдвинем его на следующих выборах на должность окружного прокурора, а там, глядишь, и на губернатора. А потом – кто знает, кто знает… Ты, сволочь, и в собаколовы не сгодишься. Им плевать на то, чью жизнь они ломают. Буквально за считаные дни. Какая разница, кого сажать, если это поможет карьере? Просто кучка чертовых наемных убийц. При этом у них хватает наглости называть других людей пиявками, паразитирующими на обществе, или сорняками, которые нужно выполоть и уничтожить. И хватает наглости отправлять людей в газовую камеру. Они ничем не лучше наемных убийц. Те тоже убивают за деньги. Единственная разница в том, что профессиональный убийца убивает время от времени, а эти черти ежедневно уничтожают столько жизней, сколько могут. Только делают это легально. Киллер рискует. А у этих ублюдков неприкосновенность. Попрятались в своих судах за книжками с законами, в этих своих дорогих костюмах. И что бы ты им ни сказал, они просто пожмут плечами и ответят, что делали все правильно. Что все по закону. Они уничтожают сотни – тысячи – человек ежегодно, и их только поощряют. Отличная работа. Так держать. Отличные показатели. Какой-то тупой придурок убивает кого-то, и все хотят его смерти. Он животное. А другой – блестящий прокурор. И что происходит, если удается доказать чью-то невиновность? Думаете, они счастливы оттого, что невиновный не пойдет в тюрягу? Да ладно! Есть ли для них разница, виновен кто-то или же невиновен? Забудьте. Имеет значение лишь одно: они проиграли дело. И скорее всего, пойдут домой, чтобы ввалить жене и детям по первое число. А потом будут думать о том, что им такого стоило сделать, чтобы человека закрыли в камере. Кого волнует, что он невиновен? Разве можно запятнать безупречный послужной список каким-то там невиновным, которого не посадили? Так до губернаторского особняка вовек не подняться. И что делают эти чертовы адвокаты? Нихрена. Задницы судьям подлизывают. Просто притворяются, будто ничего странного не происходит ооооооооооооо, черт! Да пошли они все нахрен скопом. Всех бы их с лица земли стереть. Всю эту гнилую систему. Когда я с ними закончу, все будут в курсе того, насколько прогнила вся система. Я их по их же правилам и обыграю. Вот уж они вспотеют.

Он вытирает ладони о штанины, растягиваясь на койке. Кладет руки за голову, глядит на дверь и, не сознавая того, напрягает мышцу ноги в такт своему сердцебиению. Несколько секунд он напряженно вглядывается в запертую дверь,

потом глубоко вздыхает и укладывается поудобней, переведя взгляд на потолок. Некоторое время прислушивается к своему сердцебиению, потом закрывает глаза.

Он стоял, когда зачитывали обвинение, узнавая слова, но не понимая их смысла, – будто это какой-то другой язык: а именно таковой, соответствующий; бла-блабла… Он стоял слыша, но не слушая. Просто посторонние шумы. Он понимал, что это не сон и он действительно стоял там, но это и все, что он знал на тот момент. Потом судья дал ему слово, и он просто сказал что невиновен. Он едва осознавал присутствие госзащитника рядом, пока тот не сказал ему, что он может сесть. Адвокат сунул ему карандаш и лист бумаги, предложив написать вопросы, которые не стоило обсуждать вслух, пока свидетель давал показания, потому что он не мог слушать его и прокурора одновременно. Он молча взял их, понимая, что это тот самый человек, которому поручено его защищать, при этом он даже не знал его имени. Кто-то, кого он впервые в жизни видит и кто сунул ему какую-то бумажку и карандаш, сказал пару слов, а потом полностью его игнорировал, уставившись в свои бумаги. В общем, он просто сидел молча, пока его защитник таращился в бумаги и время от времени что-то говорил прокурору. Он знал, что тот, кто сидит с ним рядом, уже списал его со счетов, а потому взял в руки карандаш и подался вперед, когда вызвали первого свидетеля.

Он был готов внимательно слушать и впитывать каждое слово и каждый жест свидетеля. Он сидел с карандашом наготове. Чтобы записывать все возможные нестыковки в своем деле, на случай, если его адвокат облажается и пропустит что-то важное, а у него появится оружие, с помощью которого он сам сможет поколебать позицию обвинения.

Первыми свидетелями были арестовавшие его офицеры, и он время от времени начинал было писать, но не мог найти подходящих слов, чтобы точно выразить происходившее в его голове. Чем дольше продолжались свидетельские показания, тем больше росло чувство досады и тем сильней он вжимался в кресло, и вскоре карандаш просто неподвижно лежал на листе бумаги. Он слушал, как судья озвучивает условия для предварительных слушаний, которые утверждались сторонами и вносились в протокол. Затем пошли отказы. В этом было отказано и внесено в протокол; в том было отказано и внесено в протокол… Когда они закончили с условиями и отказами, его адвокат запросил прекращения дела по множеству оснований, цитируя различные дела и решения, а обвинитель возражал и цитировал другие дела и решения. Потом был небольшой перерыв, когда судья удалился для принятия решения по возражениям сторон.

Вернувшись, судья пообщался с обвинителем и защитником касательно отсылок к другим делам, которые они цитировали, потом привел несколько примеров из других дел, а затем отклонил запрос защитника о прекращении дела. После были вопросы и ответы и много другой тупой херни, а его ублюдок защитник просто сидел на жопе ровно, вообще нихрена ни во что не вмешиваясь. Мудила даже не попытался сделатьхоть что-то. Полная ерунда. Весь этот сраный процесс был полнейшим фуфлом.

Он не имел представления о том, сколько ему пришлось просидеть в этой уебищной комнате заседаний, но продолжительность и количество вылившегося на него фуфла просто не имели пределов. Наконец этот фарс прекратился и его вывели из зала суда и вернули в камеру.

Он сел на край койки, ничего не чувствуя. Лязгнул засов закрывшейся за его спиной двери. Его глаза налились кровью. Они болели так, будто на веки давил невероятный груз. Свет словно бы царапал их. При этом в теле была энергия. Тело хотело движения. Телу очень хотелось действия. Ему нужно было направление в сторону чего-то……… кого-то. Телу хотелось отскочить прочь от чувства пустоты, которое, казалось, проистекало из боли и рези в глазах и тяжести век. Его голова опустилась на подушку, ноги вытянулись на койке. Рука прикрыла уставшие глаза.

Он попытался было вспомнить происходившее этим днем, но все смешалось. Он знал, что ему следовало напасть на охранника, когда тот открывал дверь этим утром, и разбить его голову о стену, открыть все камеры, чтобы безумные заключенные бросились наутек, убивая каждого мудака в униформе, которого они видели, но боль в глазах помешала этому. Он попытался схватить охранника за шею, чтобы сломать ему позвоночник, но его руки по какой-то причине едва шевелились, и годы и годы спустя они все еще были за мили от его шеи. Он как бы наблюдал за собой со стороны, видя эти едва плывущие по воздуху руки, и орал на них, чтобы они двигались быстрей, быстрей и достали этого охранника, и его тело изгибалось и выкручивалось, чтобы помочь рукам двигаться хоть чуть-чуть проворнее, но они все равно едва-едва шевелились, будто подвешенные в невесомости. Потом, по прошествии бесконечности, он ощутил покалывание в руке, она упала с его лица, и темнота слегка рассеялась. Он с трудом разлепил глаза, поняв, что у него затекла рука, а он пытался заставить ее шевелиться. Он быстро заморгал, поскольку глаза его наполнились светом из плафона на потолке. Его ноги свесились с края койки, а тело приняло вертикальное положение. Несколько мгновений он сидел и тер лицо рукой, потом поднялся и, подойдя к умывальнику, сполоснул лицо холодной водой. Вытерев лицо, он посмотрел в зеркало, изучая прыщ на щеке. Казалось, тот стал еще больше, чувствительней и чуть краснее. Он внимательно его изучил, осторожно потрогал, затем сжал сильнее, пока не ощутил боль как от укола иглой. Убрав палец, он продолжил разглядывать воспалившийся нарыв какое-то время, потом вернулся обратно на койку.