Хван Согён – Привычный мир (страница 4)

— Хорошо, не буду тебя по голове бить. Давай завтра снова сюда придем.

Они задули свечу, сложили навес и пошли обратно той же дорогой. Плешивый вдруг присел, откопал что-то в борозде и протянул пригоршню Пучеглазому.

— Попробуй, вкусно.

Стряхнув грязь, Пучеглазый повертел в руках подарок и понял, что это арахис. Вокруг были сплошь арахисовые поля. Пучеглазый снял скорлупу и погладил тонкую кожицу ореха.

— Нас убьют, если поймают, хи-хи.

— Это чьи поля?

— Там, за ручьем, деревня. Это все их земля.

Они перешли поля, поднялись по крутой тропинке, ведущей к лачугам у свалки, и вдруг Плешивый стукнул Пучеглазого и припал к земле. Пучеглазый испугался и тоже упал, но ничего необычного не было видно и слышно. Пучеглазый пробурчал, приподнимаясь:

— Ты чего?

Плешивый зашипел и схватил Пучеглазого за волосы на затылке.

— Подожди.

Сам не зная почему, Пучеглазый просто лежал на спине в мокрой траве и ждал. Через некоторое время Плешивый встал, Пучеглазый встал за ним и оглянулся. Издалека доносились громкие голоса взрослых, их крики и песни. Плешивый проговорил, уставившись в одну точку:

— Все прошло.

— Что прошло?

— Я один видел.

И тут Пучеглазый решил, что мальчишка над ним издевается.

— Слышь ты, это что, призраки какие-то?

Плешивый ответил, поднимаясь по тропинке на холм:

— Голубые огоньки. Я один знаю.

Пучеглазому вдруг стало не по себе, и он зашагал вслед за мальчиком. Поднявшись, они вдруг увидели огни трущоб и темные очертания мусорных гор.

Пучеглазый слышал сквозь сон какой-то шум, но продолжал лежать. Мать стянула с него одеяло и встала.

— Вставай немедленно. Пора идти на работу.

Мать трясла его, и Пучеглазый, не открывая глаз, с трудом сел. Женщина схватила сына за руки, поставила на ноги и сказала:

— Я что, и одевать тебя, такого лба, еще должна?

Пока Пучеглазый с большим трудом продевал ноги в штаны и натягивал кофту с длинными рукавами, мать превращалась в инопланетянку, облачаясь в шляпу с широкими полями и маску, скрывающую пол-лица. Под шляпу, в которой деревенские женщины полют грядки, она надела платок, на руки надела хлопчатобумажные, а потом и резиновые перчатки и взяла грабельки. На ноги натянула резиновые сапоги до колен, как будто собралась собирать моллюсков в иле. Напялила и Пучеглазому на голову драную солдатскую фуражку, протянула ему хлопчатобумажные и резиновые перчатки и бросила военные сапоги с протертыми до белизны носами.

— Это все дядя Шеф приготовил для тебя. Поторапливайся!

Он услышал, как мать бормочет что-то сквозь маску. Кепка была такая огромная, что козырек почти касался его носа, ноги болтались в широких сапогах, но Пучеглазому льстила мысль, что с сегодняшнего дня он станет работягой, как взрослый. Он надел такие же резиновые перчатки, как у матери, и взял в руки грабельки. У входа в лачугу их ждали две корзины с длиннющими ремнями. Вслед за матерью Пучеглазый взвалил на спину корзину и отчего-то почувствовал себя на несколько пядей выше. На дороге перед трущобами уже было полно работников в одинаковом облачении. Выйдя за пределы поселения, туда, где начинались просторы пустыря, они разбредались в стороны. Было похоже, что они точно знали, куда им идти.

— Вы чего тут валандаетесь?

Асюра, спустившийся оттуда, куда поднималась толпа, схватил мать за плечи.

— Простите нас. Столько народу…

— Та-ак, смотри. Видишь два холма?

— Я вижу четыре.

— Нет, смотри только на большие. Правая — сектор районного управления, слева — индивидуальный сектор. Нам направо.

Асюра ничего не сказал Пучеглазому, даже не посмотрел на него толком, так, мельком окинул взглядом. Хорошо хоть, что корзина за спиной не волочится по земле, подумал Пучеглазый. Холм оказался огромной кучей мусора. Люди что-то отбирали, и сразу же приезжала машина для прессовки. Пока они шли, ноги то и дело в чем-то утопали, за что-то цеплялись, к ним что-то приставало и приходилось отряхиваться. С вершины холма они увидели набережную, въезд на мост, где находился Остров цветов, и очередь из грузовиков, которые двигались по дороге с включенными фарами. Главы секторов шумно собирали свои команды.

— Та-ак, становись! Нет времени раскачиваться.

Асюра сказал, что с пяти до девяти утра — самое ценное для работы время, потом надо будет работать с полудня до вечера — всего больше двенадцати часов. Работяги делились на группы по секторам и ожидали машину с номером сектора на лобовом стекле. Впереди стояли люди первой линии, которые выплатили комиссию. Только после того, как они закончат отбирать все «сливки», к привезенному мусору смогут подойти представители второй линии. Асюра стоял рядом с матерью и давал указания.

— Сразу все отмечай. Пластиковые контейнеры, винил и другие тонкие вещи — это все потом, в первую очередь — линолеум, брезент, все плотное, конечно, металлолом тоже, стекло, бутылки, одежда, обувь, если не слишком поношенная, — тоже хорошо.

Асюра и Пучеглазому дал совет:

— Ты во второй линии, иди за матерью следом, подбирай, что она не заметит, освобождай ее корзину, когда она переполнится.

Машины стали прибывать. Рано утром мусоровозы приезжали в основном из центра города и с территории бизнес-парка, там было много ценного. Со спальных районов машины приезжали после обеда, а вечером мусор привозили с ближайших стройплощадок и промзон. Грузовики с ярко горящими передними фарами медленно поднимались на гору, над ними чернел рой мух. Один из шефов отслеживал номера, приклеенные к лобовому стеклу. Он окликнул какого-то работягу, тот поспешно выбежал из толпы и стал, как регулировщик уличного движения, размахивать руками и указывать, где сегодня начнутся работы. По его указаниям грузовик сделал круг, подал назад, остановился и начал поднимать кузов. Мусор повалил из него, и люди ринулись к куче. Самосвалы продолжали прибывать. Шеф Асюра окликнул своих подопечных:

— Наша машина идет!

Вчерашний мужичок в каске выбежал и стал указывать машине, куда ехать, за машиной побежали остальные. Грузовик развернулся, медленно поднял кузов и начал сбрасывать содержимое. В это время стали подъезжать другие мусоровозы. Люди уже вовсю копались в куче сброшенного мусора, и только что подъехавшему грузовику пришлось экстренно затормозить. Окно кабины открылось, и оттуда высунулась голова водителя.

— Жить надоело?! Кто здесь шеф?

Асюра замахал рукой и встал перед включенными передними фарами грузовика. Увидев его, водитель заорал:

— Сука, тебе что, тюремных щей захотелось?!

— Я каждый день их предупреждаю… ты уж прости.

— Знаешь, сколько тут погибает под завалами и от сдающих назад грузовиков?!

— Я буду следить.

Асюра быстро взял палку и, размахивая ей, полез в кучу мусора, чтобы выгнать оттуда своих подопечных. Вернув их к линии ожидания, он отдышался и закричал:

— Разве можно лезть куда попало, не дождавшись указания начинать? Если произойдет несчастный случай, у всех отнимут разрешение. У вас деньги, может, лишние есть?!

После того как все самосвалы сбросили мусор и отъехали, начальники убедились в том, что отгрузка завершена, и выкрикнули, взмахнув руками, будто призывая к началу атаки:

— Начинай!

Более сорока человек разом кинулись к мусорной куче высотой больше человеческого роста. Несмотря на то что она занималась этим впервые, мать не хуже других размахивала руками и карабкалась на вершину кучи, Пучеглазый следовал за ней. Асюра шел бок о бок с матерью и первый закинул ей в корзину мятую бутылку из-под воды. Пучеглазый тоже, помня наставления Асюры, шел за матерью и кидал ей в корзину баночки из-под йогурта, упаковки от косметики, битые миски и тазы, жестяные банки, стеклянные бутылки и тому подобное. Почти у всех работяг на лбу висело зеркальце, как у шахтеров, и им легче было искать стоящие вещи, но матери, которая занималась этим впервые, к тому же в темноте, приходилось сначала откапывать вещь грабельками, подносить ее близко к лицу и долго разглядывать, чтобы понять, что это такое. За это время ее соседи успевали перехватить много чего. Пучеглазый сам собирал вокруг матери то, что может пригодиться, и клал в корзину.

Работы начались на вершине горы. Люди копали, собирали всякую всячину и пятились задом вниз по склону, вороша мусор грабельками. Когда они спустились вниз, стало понятно, что гора мусора стала гораздо ниже и длиннее, чем была. Люди снова полезли наверх, там еще глубже и шире вскопали мусор, потом стали спускаться с другой стороны холма и снова очень внимательно рыхлили отбросы. Разбор мусора из одной машины занимал десять-пятнадцать минут, и после того, как старатели из первой линии заканчивали работу, к ней могли приступить люди из второй линии, ожидающие своей очереди в стороне.

Небо покраснело, и настал рассвет. Мусор был отвратительный и грязный, но в то же время он был черным, белым, красным, синим, желтым — пестрел самыми разными цветами, он был скользким, четырехугольным, угловатым, круглым, продолговатым, колыхающимся, жестким, сплющенным, торчащим, катящимся, пропахшим плесенью и рыбой — он был чем-то незнакомым, от чего перехватывало дыхание, закладывало нос и мутило. Пучеглазый узнавал все те вещи, которые попадались ему на пути, но иногда ему почему-то становилось страшно, например, когда встречалась оторванная от куклы нога. Мальчик почувствовал, как что-то сильно испугало мать, работающую впереди, неловко копнул это место грабельками, и оттуда что-то потекло и дотекло до кончика торчащей пики. Пучеглазый осмотрел голову существа и решил, что это, вероятно, кошка. Глаза провалились, на их месте зияли дыры, с двух сторон торчали уши, клыки были оскалены, а внизу живота была дыра. Там кишмя кишели личинки. Они посыпались на сапоги Пучеглазому. Парня передернуло, и он откинул труп в сторону. Позже он понял, что это просто одна из вещей, которую выбрасывает город, такая же, как покореженная банка из-под колы или бутылка из-под сочжу, полная окурков со следами зубов курильщика. Может, от того, что все эти вещи несли в себе грусть и печаль своих бывших владельцев, но Пучеглазому почему-то сделалось еще более не по себе. Как только встало солнце, со всех сторон налетели мухи и облепили мусор и копошащихся работников.