Хван Согён – На закате (страница 9)

— Вот ты где, сукин сын! — угрожающе закричал Чемён.

Пень тут же принял атакующую позу:

— Давай по-пацански разберемся.

— Глянь на этого ублюдка, вот выделывается.

Чемён уклонился от удара ногой, боком продвинулся вперед и ударил Пня снизу вверх в челюсть. Тот тяжело осел на пол.

— Хорош черный пояс! Вставай, падла!

Чемён схватил Пня за грудки, поднял вверх и пробил хук в живот — Пень упал, скрючившись, как креветка. Тем временем Чесоп, взяв за раму висевшее на стене зеркало, грохнул его об пол. Чемён обратился к Пню:

— Это ты подсылал своих ублюдков за деньгами? Я до сих пор молчал, но больше это тебе с рук не сойдет. Знаю, где ты живешь, знаю стройплощадку, где твой отец работает. Ты по-свински поступил, больше чтоб ноги твоей не было у чайной. Появишься там — получишь. Давай, будь паинькой.

Оставив Пня лежать в осколках, братья вышли на улицу. «Придет тренер — найдет Пня», — рассудили они.

Если подниматься вверх по главной дороге, идущей по нашему району, миновать перекресток у переулка, ведущего к нашему дому, будет тупик, от которого расходятся ответвления вправо и влево. В какую сторону ни пойди, все одно: поднимешься на гору. От тупика вверх вела сложенная из камней лестница, по ней тоже можно было подняться на вершину, только уже напрямик. У вершины был пустырь, который раньше кто-то использовал как огород. Оттуда было хорошо видно центральную часть района до самого рынка, переулки и внутренние дворы некоторых домов. Все в основном собирались на площадке на вершине, а пустырь был только нашим местом. Похоже, Пень об этом знал. На закате дозорный мальчишка доложил, что «они» поднимаются к нам. Чесоп и Чемён сидели за шашками, остальные слонялись вокруг. Из-за спины Пня, поднявшегося по тропинке первым, показался мускулистый тренер.

— Кто это сделал? Кто разбил зеркало в зале?

— А, тренер? Давай-ка посидим потолкуем, — сказал Чесоп, приглашая к себе жестом тренера.

Чемён беззвучно встал со своего места и отошел в сторону. Тренер без колебаний подошел к нам. Сидя за шашками, Чесоп предложил:

— Может, сыграем разок? Послушай-ка, что скажу.

Раскрасневшийся от бега тренер сжал кулаки.

— Чего ты несешь, сукин сын?

Стоило тренеру подойти ближе, Чесоп замахал руками и заюлил:

— Подожди, подожди. Слушай, что говорю, смотри. Вот тут будет у нас точка, а вот тут — чайная.

Приговаривая так, Чесоп начал со стуком расставлять на доске шашки. Тренер, глядя на доску, автоматически наклонился вперед — в этот самый момент Чесоп стремительно подскочил, схватил тренера за голову и ударил в лицо коленом. Раздался хруст — Чесоп что-то повредил ему, и тренер уже не мог выпрямиться. Чесоп, держа его голову, продолжал бить коленом ему в лицо. Все произошло так внезапно, что Пень и еще два паренька, которых он с собой привел, только стояли и ошарашенно смотрели на Чесопа. Тот, подхватив окровавленного тренера под мышки, поволок его к склону горы. Бросив тело на краю, Чесоп произнес:

— Что сейчас скажу, считайте за предупреждение или типа того, короче, советую послушать. Приехали в чужой район — проявите уважение. Обижать парней, это что вам, шутки? Мы пока по-хорошему, потом подожжем ваш зал, так что вы это, тренируйтесь там и не высовывайтесь.

С этими словами Чесоп, словно вытирая ноги о тряпку, столкнул распластавшегося тренера со склона. Он скатился к дороге и, упав лицом вниз, даже не шелохнулся.

Слух о случившемся мгновенно разлетелся по всему нашему и соседним районам. Что тренер весь избит, что сломаны носовые кости, что в больнице придется лежать восемь недель и прочие подробности. Из районного отделения полиции приезжал следователь. Тренер, потерпев поражение в бою, да еще и обратившись в полицию, окончательно потерял авторитет.

Наблюдая за этими событиями, я задумывался о жестокости жизни. Я догадывался, что наши детские драки — просто игрушки по сравнению с тем, что творится во взрослом мире. В выпускном классе я стал просто одержим мыслью о том, что нужно определиться с профессией и любой ценой сделать карьеру. Хотя в ту пору в моей душе зарождалась любовь, я, твердо решив уехать из нашего района, бросил все силы на подготовку к поступлению в университет.

Я понял, что практически все местные парни сохнут по Чха Суне, дочке лапшичника, когда сам уже был по уши влюблен в нее. Началось с того, что Малой повадился вдруг ходить за водой к колонке, даже если была не его очередь. Я как-то похвалил его за трудолюбие и заметил, как переглянулись и прыснули со смеху другие мальчишки. А Чемён сказал:

— Нашел за что хвалить. На Суну он ходит посмотреть, вот что.

Ну конечно, колонка же была неподалеку от лапшичной. Сам Чемён стал вдруг клеить афиши на их дверь и приносить им приглашения на фильмы, которые крутили в кинотеатре. Дома у братьев все чаще вместо суджеби стали есть куксу — деньги, что ли, появились? А Мёсун, почувствовав, откуда дует ветер, стала канючить, что тоже хочет ходить в школу, как Суна.

Иногда мы встречались по дороге в школу или ездили в одном автобусе. А однажды я зашел в автобус, смотрю: Суна сидит прямо передо мной. Она украдкой взяла у меня сумку и положила на колени, поверх своей. Я смог только выдавить слабую улыбку и кивнуть. Наверно, ей придала решимости мысль, что только мы из всего района ходили в школу, и она заговорила со мной:

— Ух ты, у тебя книга из библиотеки.

Она взяла за корешок книгу, торчавшую из моего портфеля. Я приободрился:

— Да, а ты бывала там?

— Да, брала как-то книги…

Потом почти всю дорогу мы молчали. Автобус останавливался у рынка, и, выйдя на улицу, нам нужно было сделать вид, что мы друг друга не знаем. Остановка неумолимо приближалась, и я решился:

— Я в пятницу пойду за книгами, хочешь со мной?

— Только после уроков, во сколько?

— Где-то в полпятого.

— До встречи.

Библиотека находилась на полпути от школы к дому Суны. Закрывалась в шесть вечера, так что у нас было полно времени. В тот день очень кстати пошел дождь. Я специально не взял зонтик. И нам пришлось идти вместе под ее зонтом. После этого мы встретились еще несколько раз, и потом, отмучившись со вступительными экзаменами, я приглашал ее гулять в центр города. Странно, что у меня остались лишь смутные воспоминания о ней. Хотя, учитывая, что последующие десятилетия я прожил будто бы в другом мире, может, это и не удивительно.

С наступлением утра пробуждаются, будто стремясь опередить друг друга, всевозможные звуки и делают сон особенно чутким. Задремав без посетителей, я вздрагиваю от скрипа открывающейся двери, просыпаюсь и вижу проносящиеся мимо как ни в чем не бывало машины, гул которых наполняет мое сознание. В последние дни я занята подготовкой к спектаклю, ношусь целыми сутками, лишь с утра удается ненадолго сомкнуть глаза, и мне нелегко просидеть лишний час в магазине. Я трясу головой, пытаясь прогнать сон, и у меня темнеет в глазах, будто передо мной вьется рой пчел, вылетевший из потревоженного улья. Отчего-то в такие дни, как сегодня, когда я валюсь с ног от усталости и даже подняться трудно, мне вспоминается Черная футболка, Ким Мину. У меня сердце обрывается, стоит увидеть какого-нибудь мужчину в черной футболке и бейсболке, широкими шагами идущего через переход. Или вот еще бывает: услышу рев подъезжающего мотоцикла, на котором развозят пиццу, и мне делается не по себе до тошноты. Когда мы впервые встретились, он, представляясь, почему-то сказал:

— Я безработный.

— Что, прямо фамилия такая?

Я расхохоталась, но у него ни один мускул в лице не дрогнул.

— Да нет, говорю же: безработный, — спокойно повторил он.

Я познакомилась с Мину, когда устроилась в пиццерию. И нет, я не строила глазки покупателям. Он тоже, как и я, там подрабатывал. В такие места обычно идут молодые люди, лет по двадцать, так что Мину выделялся на фоне остальных, как выделяются юноши, вернувшиеся после армии в университет. В свои тридцать лет он развозил пиццу. Он всегда ходил только в черных футболках. На них были разные надписи или рисунки, и в зависимости от сезона менялась ткань и длина рукавов, но они неизменно были черного цвета. Я была единственной из всей пиццерии, кого интересовало, почему он всегда носит черное. Он невозмутимо отвечал:

— Стирать не люблю, а что?

Из-за этого в пиццерии его не называли по имени, а прозвали Черной футболкой. Пока мы там работали, близко не общались. Было нам, как говорится, друг на друга совершенно начхать.

Как только я устроилась в пиццерию, менеджер, которому я, вероятно, показалась энергичной и выносливой, поручил мне помогать на кухне. Тесто я, конечно, не замешивала, а выкладывала начинку и мыла овощи. Несколько раз я перепутала ингредиенты, и мне сразу же назначили испытательный срок. Три месяца из моей почасовой оплаты вычитали деньги. Конечно, мне надо было подписывать рабочий контракт, пусть это и подработка, но все же — вот так, будто само собой разумеется, ничего не сказав, урезать плату, это уж слишком. В первый месяц я внимательно изучила рецепт каждой пиццы и молча терпела до конца срока. Но на четвертый месяц мне опять заплатили меньше, чем должны были, как и до этого. Я пошла жаловаться к менеджеру, и он сказал, что я самовольно прогуляла пару дней в середине месяца, поэтому он удержал часть суммы. Триста тысяч вон — не слишком ли много? В ответ он сказал, что вообще собирается продлить период возмещения ущерба. Ну что мне тут было делать? Одному взрослому человеку, чтобы прожить в Сеуле, необходимо получать миллион шестьсот вон в месяц. Я рассчитывала получить миллион, и из этого он отбирал у меня чуть ли не половину. Получалось, что я работаю за три тысячи вон в час.