Хусеин Байрамкулов – Старшие (страница 1)

Старшие

Глава

Пролог

Мир между двумя королевствами был заключён недавно. Лир одним из посредников в посольстве на переговорах между Эригором и Валюа. Он был одним из учеников Старших - это отшельники, которые живут обособленно и они не похожи на остальных граждан восьми королевств и четырёх республик. В рамках соглашения он раскрыл секреты, свои изобретения, что он совершил благодаря учению Старших.

Когда Лир вернулся из Города Старших через десять лет, он не нёс с собой ни золота, ни мечей, но нечто более ценное - знание о том, как варить стекло, не пропускающее холод, и чертёж насоса, качающего воду вверх без ведер. Через год его избрали главным инженером герцогства. Так было всегда. Раз в десять лет открывались ворота в Города в Скалах. Старшие — высокие, молчаливые, со странными носами и шерстью, заплетённой в косы, или голую кожу на голове, — выбирали десяток самых пытливых умов королевств. Через десятилетие те возвращались. Одни — великими врачами. Другие — философами, чьи книги переворачивали устои. Третьи — изобретателями. Их называли 'детьми Старших'. И за это одни им молились, а другие — ненавидели."

Ненавистники называли себя 'Очистителями'. 'Знание должно рождаться в муках нашего собственного разума, а не падать с неба, как подачка!' — проповедовал их лидер. Но это были лишь слова. Пока не появился Гирон. Молодой монах, из главного храма, он не выступал с речами. Он сажал бобы в прихрамовой оранжерее. И скрупулёзно, год за годом, отмечал: какие семена дали стручки, какие стручки дали семена, и как признаки первого урожая прорастали в третьем. Он не ссылался на древние свитки или дары Старших. Тем более что никто из них не обучал учеников своему языку. Старшие говорили всегда на языке королевств, на которых были их города. Его доказательства лежали в чёрной земле. Когда он сложил свои наблюдения в короткий трактат 'О Принципе Изменчивости', где утверждал, что все сложные формы жизни произрастают из простых, как ветви из одного ствола, — Церковь назвала это богохульством. 'Очистители' же увидели в нём своего мессию. Настоящего, земного."

I

Площадь перед собором гудела, как рассержанный улей. Гирона, бледного, но не сломленного, подняли на деревянный эшафот. Верховный церковный обвинитель, в парчовых одеждах, зачитывал приговор, и каждое слово оседало на толпе тяжёлым, липким, как мёд - ядом праведности. 'Отрицаешь ли ты, что душа тварей — отлична от души остальных?' — гремел голос. Гирон молчал, глядя куда-то поверх голов, будто видел там невидимые цепочки своих бобов. И тут ритм разрушился.

Со стороны пустынных холмов, где лежала дорога к их городам, донёсся ровный, нарастающий гул. Не конский топот, а низкое, механическое урчание. Толпа замерла, головы повернулись. Из-за поворота, неспешно, словно плывя по воздуху, выкатились двухколёсные передвижники Старших. В отличии от наших передвижников - у них ножные стремена не вращались и между колёсами не было цепи, что приводило их в движение. А ещё у них были трубы, из которых всегда шёл зловонный дым.

На головных шлемах троих ездоков отражались искажённые лица толпы. Они не остановились у края площади. Они медленно, неотвратимо поплыли прямо к эшафоту, заставляя людей расступаться в немом ужасе. Наездники спешились. Одна из них подняла руку. Одежды её не колыхались на ветру, будто сшиты из иной материи. Она не взглянула на жреца. Она смотрела на верёвку в руках палача. Они сняли шлемы и она назвала своё имя, кажется Сун. Таково было её имя. Имена остальных я не запомнила. На моём лбу вышла испарина, но после того, как она начала говорить, моё беспокойство умножилось многократно.

— Мы воспользуемся правом защиты, — её голос был тихим, но он разрезал тишину, как сталь бумагу. — По Древнему Договору.

Обвинитель, Верховный Жрец, покраснев, начал что-то выкрикивать о святости суда, о воле Великой Матери. Сун дала ему договорить. Потом сказала просто, как обсуждая погоду:

— Если вы казните его, через два часа от королевства Эригор останется лишь пепел и дым догорающих мёртвых тел, домов и одежды. От многих людей останутся лишь тени. А потом мы найдём и убьем каждого, кто носил печать королевства, в любом другом государстве. На это уйдёт три дня. Выбор за вами.

Все онемели. Никто даже не сомневался. Все знали — они могут. Тишина стала абсолютной, всеобщей, давящей. Даже ветер стих. В этой тишине власть жреца, короля, всей этой площади — испарилась. Оставалась только простая арифметика: одна жизнь еретика против жизни всех. И холодный механизм, в виде женщины в странных одеждах, которая ждала ответа, вместе со своими товарищами."

Я взглянула на отца. Король Элиан стоял на балконе над площадью, вместе со мной. Он держал руку моего брата. Я видела, его еле заметную дрожь, на мгновение. Наверняка у него под грудью разливается знакомый, холодный ком страха — тот самый, что сжимал сердце в первый день правления. Но лицо его оставалось спокойным, резким, как на монетах. Только я могла различать, его эмоции, что проступали на мгновение. Он сделал шаг вперёд, к балюстраде. Все головы, ещё секунду назад застывшие в ужасе перед Сун, повернулись к нему.

Голос его прозвучал громко, ровно и чуть устало, как будто он лишь подтверждал очевидное, что все почему-то не замечали.

— Да будет так. Я с самого утра настаивал на отсрочке приговора, — солгал он, глядя прямо поверх голов жреца. — И как раз для того, чтобы затем помиловать, по случаю праздника. Вопрос лишь в одном: зачем он вам?

Он бил на опережение. Он не просил. Он уточнял детали передачи, как будто оставить его в живых была и так в его планах. В толпе пронёсся сдержанный вздох — не понимания, а растерянного облегчения. «Король всё контролирует», — сообщала толпа.

Сун повернула к нему своё странное, лишённое привычной мимики лицо. Казалось, она оценивала его ход.

— Он нужен вам, — промолвила она, и в её голосе впервые прозвучала едва уловимая интонация учителя, объясняющего простейшую истину упрямому ребёнку. — Мы просто хотим, чтобы он жил. Не более. В знак доброй воли и как компенсацию за срыв вашего… правосудия… мы ответим на три ваших вопроса о нас. Вы ведь знаете, — её голос вновь стал абсолютно плоским, — мы не обязаны этого делать.

Это был гениальный ход. Они не просто забирали еретика. Они дарили королю неслыханную привилегию — задать три вопроса богам или магам — и делали это как бы из милости, смягчая горечь их ультиматума. Король почувствовал, как в его руках появляется новая, тонкая нить власти. Три вопроса. Что спросить? И зачем им это нужно?

— Его обязанностью отныне будет служение знанию в стенах дворца, — быстро сказал король, уже выстраивая в голове следующую мысль. — Он станет придворным учёным. У него будет кров, пища и всё необходимое для работы. Он займётся переписыванием книг и оценкой новых изобретений. Его безопасность — под моей личной гарантией.

Он не просто спасал Гирона. Он перехватывал его. Вместо того чтобы еретик ушёл со Старшими и стал их символом, он оставался здесь, под присмотром, превращённый в государственного служащего. Его «свобода» становилась позолоченным заточением, а его идеи — должны были утонуть в бюрократической рутине. Это был блестящий политический рассчёт.

Сун смотрела на него несколько мгновений. Потом медленно кивнула — один раз, коротко и деловито.

— Хорошо. Но если его настигнет смерть — любая, кроме как от старости, неважно, как, — будут последствия. Вы знаете, что будет. Мы уходим. Подумайте над вопросами. И пусть один из вас придёт, когда будет готов.

Фраза «один из вас» была подобна игле. Она означала: «Мы говорим не только с тобой, король. Мы говорим с вашей властью. Прислать можно и наследника, и того же жреца, если он осмелится».

Она развернулась и, не оглядываясь, оседлала свой передвижник. Остальные Старшие последовали за ней. Медленно, с тем же низким гулом, экипаж тронулся, развернулся и поплыл обратно к холмам.

Они уехали, оставив на площади следы дыма и пустоту. Пустоту, в которой летали обломки старого мира: растерянная ярость жреца, тихий ропот толпы, не знавшей, радоваться ли ей или бояться, и абсолютно пустой, ледяной взгляд Гирона, которого уже спускали с эшафота. Он смотрел не на короля-спасителя, а куда-то внутрь себя, словно понимая, что его только что обменяли. Его жизнь была спасена, но его судьба — конфискована.

А король Элиан уже отходил от балюстрады, мысленно составляя список. Три вопроса. Самые важные за всю историю королевства. И кому доверить такую миссию? Его взгляд остановился на мне, свою дочь Хоул, которая смотрела на него не со страхом, а с острейшим, пожирающим интересом.

II

Наутро, в кабинете короля Элиана было беспокойно. В воздухе — запах воска, старого пергамента и страха.

Канцлер разминал пергамент, в своих сухих и тонких пальцах и сказал не скрывая недовольства:

— Три вопроса. Это не подарок, Ваше Величество. Это — проверка. Они хотят понять, о чём мы думаем. Что мы считаем самым важным. Наш первый вопрос задаст тон на столетия вперёд.

— Самый важный вопрос — как свергнуть их иго! Они публично осквернили Суд Великой Матери! - Сказал Верховный Жрец, не скрывая ярости,- Они! Они…