Хулия Наварро – Стреляй, я уже мертв (ЛП) (страница 161)

29 ноября 1947 года все палестинцы, арабы и евреи, собрались у радиоприемников. В этот день в ООН должны были объявить результаты голосования по вопросу раздела Палестины.

Вади позвал Рами и Изекииля, чтобы вместе послушать решение ООН. Рами осторожно сказал, что, наверное, это не слишком удачная идея: собраться вместе именно в этот день; но Вади решительно настоял, заявив, что «если до сих пор ничто не сумело разрушить нашу дружбу, то и сейчас ей ничего не грозит».

Они собрались в маленьком кафе в Старом городе, владельцем которого был палестинец-христианин, друг брата Августина. Сам брат Августин тоже пришел, он сидел за столиком в компании двоих мужчин, которых Вади не знал.

Около полуночи диктор объявил, что сейчас огласят результаты голосования. Сто восемьдесят один делегат, в том числе представители США и Советского Союза, отдали голоса в пользу раздела Палестины, тринадцать проголосовали против, десять воздержались, среди них — делегат от Великобритании. Таким образом, было решено разделить Палестину на две части, а Иерусалим взять под международный контроль.

В кафе повисла гнетущая тишина. Все были ошеломлены. Палестинцы-арабы никак не могли оправиться от удара, услышав, что ООН приняла окончательное и бесповоротное решение о разделе их страны. Евреи же, напротив, никак не могли поверить, что их заветная мечта о возвращении земли предков наконец-то осуществилась.

Изекииль и Бен пребывали на седьмом небе от счастья, едва сдерживая желание обнять друг друга, по-детски кричали от радости. Вади и Рами, напротив, не могли произнести не слова от потрясения. Они, конечно, с самого начала понимали, что именно так все и будет, однако, когда реальность обрушилась на них во всей своей неприглядности, были поистине обескуражены.

— Сегодня начинается будущее, — объявил Бен, глядя на друзей.

— Ваше будущее и наш позор, — только и смог вымолвить Рами.

— Мы оказались бессильны защитить наше дело, — прошептал Вади.

— Но все же это справедливо, — защищался Изекииль.

— Справедливо? — возмутился Вади. — О какой справедливости ты говоришь? Какие-то делегаты, ничего не знающие о Палестине, заявились сюда, провели здесь несколько недель и приняли соломоново решение: разделить Палестину на две части. И где ты здесь видишь справедливость?

— И вы, и мы имеем равные права на эту землю, — не сдавался Изекииль. — Мы должны научиться делить ее друг с другом. До сих пор нам это как-то удавалось. Может быть, теперь предоставляется новая возможность.

— Вот уж действительно, прекрасная возможность для вас: построить свое государство на нашем берегу, — вмешался Рами.

— Палестина никогда не была государством, — заявил Бен, с трудом сдерживая гнев. — Она была частью Османской империи, а до того никаким государством тоже не была. Так о чем тут говорить, Рами?

— Да, мы уже не в первый раз об этом спорим, — ответил Рами. — Вы утверждаете, что Палестина не принадлежит никому. Две тысячи лет назад она принадлежала евреям, потом сюда пришли римляне, потом их сменили другие захватчики, и так далее, вплоть до турок, а потом Палестина перешла в руки британцев. Но так или иначе, мы всегда жили здесь, и неважно, кто ею правил.

— Мы тоже всегда здесь жили, — напомнил Изекииль.

— Ты знаешь, сколько сейчас в Палестине арабов? — повысил голос Рами. — Так вот я тебе скажу: более миллиона двухсот тысяч душ. А сколько евреев? Всего шестьсот тысяч — это еще если учитывать всех иммигрантов. А пятьдесят лет назад и половины бы не набралось.

— ООН ведет нас к войне, — сказал Вади.

— Но это же просто безумие! — воскликнул Изекииль. — Почему мы не можем мирно разделить нашу землю? Как вы не понимаете, если мы не сумеем этого сделать, если не научимся жить в мире, то просто погибнем? Война — это не выход.

Изекииль, казалось, чувствовал себя виноватым за те слова, которые был вынужден сказать своим друзьям.

— Я просто не представляю, как можно ее избежать. Не сомневаюсь, что ваши лидеры уже вовсю готовятся к войне, чтобы когтями и зубами драться за тот кусок земли, который выделила нам ООН.

— Никакая война не потребуется, если вы поддержите резолюцию, — заметил Бен.

— Ты же знаешь, что мы никак не можем на это согласиться, — Рами, казалось, уже устал от этого спора.

В эту минуту к ним подошел брат Августин, готовясь пресечь назревающий конфликт. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять — между четырьмя друзьями вот-вот вспыхнет ссора.

— Мне очень жаль, Вади, — сказал он, похлопав его по плечу.

— Я знаю, — ответил Вади.

— Я постоянно твержу своим друзьям-арабам, что большой ошибкой с их стороны было пренебрегать дипломатией. Еврейское агентство вело именно дипломатическую войну — и победило. Я не устаю повторять вашим лидерам, что они совершают ошибку, относясь с таким пренебрежением к делегатам ООН, пожелавшим с ними встретиться. Ваши лидеры по-прежнему не желают понимать, что мало быть правыми, нужно еще уметь доказать свою правоту.

Брат Августин выглядел по-настоящему расстроенным.

— Мы не допустим раздела, — заявил Рами.

— Это бесполезно, пути назад нет, — ответил брат Августин. — Евреи получат хороший кусок земли и собственное государство. А для вас будет лучше смириться с неизбежным.

— Все еще может измениться, — сердито произнес Рами.

— Ничего измениться уже не может, — убежденно заявил брат Августин. — Не в вашей власти отменить резолюцию ООН. Что сделано, то сделано. Так что лучше вам смириться, иначе будет только хуже.

— Хуже? — повысил голос Вади. — Хуже для кого? Ты же не хочешь сказать, будто у нас нет иного выбора и мы должны смириться с тем, что нас выгонят с нашей земли? Что будет с арабами, живущими в городах и селениях, которые оказались на территории еврейского государства? Или ты хочешь сказать, что мы должны сами покинуть свои дома и свою землю, где похоронены наши предки? Или ты считаешь, что мы должны отдать свой плащ тому, кто украл у нас рубашку, и подставить левую щеку, когда бьют по правой?

— Можешь мне поверить, я на вашей стороне, — ответил брат Августин. — Однако это не мешает мне смотреть на вещи реально. В ваших силах не допустить войны, которая никому ничего не даст, кроме новых страданий. Развязать войну было бы роковой ошибкой.

В словах брата Августина не прозвучало ни тени надежды.

— В таком случае, позволь нам совершить эту ошибку, — бросил Рами, поднялся и направился к двери.

Вади схватил его за плечо, пытаясь задержать.

— Мы с тобой знали, что так и будет, — напомнил он. — Но мы все равно решили провести этот вечер вместе с Изекиилем и Беном. Поверь, мне сейчас так же тошно, как и тебе, но мы не должны терять голову. Монах прав, наши лидеры отказались отправить в ООН своих делегатов, а евреи сумели их убедить, что правда на их стороне.

Рами снова сел. Бен и Изекииль не двинулись с места, а монах вернулся к своим спутникам. В этот вечер все жители Иерусалима, да что там — всей Палестины — плакали в голос: одни от радости, другие — от горя.

— Американцы нас предали, — объявил Мухаммед, радуясь, что хоть кого-то может обвинить в своем разочаровании. Как и многие другие палестинские арабы, он надеялся, что президент Труман пойдет по стопам прежнего президента, Вильсона, который всегда защищал интересы арабов.

— Мы одиноки, отец, как всегда, — ответил Вади, который едва смог дождаться встречи с отцом, чтобы обсудить с ним голосование ООН. — Американцы, как и британцы, отстаивают свои интересы. Так что не стоит оглядываться на других, ожидая, что кто-то захочет нас защитить. Мы должны защищаться сами.

— Юсуф сейчас в доме Омара Салема. Они нас ждут.

— Уже поздно, отец, — Вади чувствовал себя очень уставшим, а завтра ему предстояло рано вставать, чтобы с самого утра быть в школе.

— Ты сам-то веришь, что кто-нибудь сможет уснуть в эту ночь? — усмехнулся Мухаммед.

— И что мы там будем делать? — спросил Вади. — Болтать и спорить, спорить и болтать... Я уже устал от этих бесконечных споров, которые все равно ни к чему не ведут.

— Если мы не придем, они обидятся.

— Лучше бы ты пошел туда один, не дожидайся меня. У меня совершенно нет настроения туда идти... Если хочешь, я, конечно, пойду, но не проси меня оставаться там слишком долго. Уже поздно, и что бы там ни решила ООН, завтра утром мне надо быть в школе.

Мухаммед не стал настаивать и отправился к Омару Салему один; но, вернувшись домой, он нашел Вади по-прежнему сидящим на кухне с чашкой кофе в руке.

— Ты прав, отец, этой ночью никто не спит.

После этой ночи на 29 ноября 1947 года не могло быть и речи о том, чтобы между двумя общинами возродился мир.

Вади уже был в школе, когда пришел брат Августин. Монах выглядел убитым.

— Будет война, — приговорил он, не сводя взгляда с Вади, который в это время писал на доске короткие фразы, чтобы дети их переписали.

— Я знаю, — хмуро ответил Вади.

— Во всем виновато министерство иностранных дел, — вздохнул монах. — Хотя многие британские солдаты на стороне арабов, приказ есть приказ.

Вади молча кивнул, продолжая писать на доске. Дети зашумели, взрослые заразили их беспокойством, царящем в Иерусалиме и во всей Палестине.

— В полдень придет Аниса, — сообщил он. — Вдова, живущая на дороге в Вифлеем, почувствовала себя хуже. Врач говорит, что ей осталось недолго жить, и прописал ей обезболивающие уколы. Делать их будет Аниса. Ты можешь подбросить ее на машине до дома этой вдовы, перед тем как отправишься в типографию мистера Мура?