Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 8)
– Ага, – сказала вторая дочь. – Я могу в это поверить.
– Какие мы враждебные, – парировала Карла. Муж прошептал что-то ей на ухо. Оба рассмеялись.
– Дайте мне закончить, – попросила мать, предчувствуя ссору.
Младшая дочь встала и подлила всем вина. Третья дочь перевернула свой бокал вверх ножкой и без особого воодушевления захихикала, когда отец специально для нее снова раздул щеки. Ее собственные щеки побледнели, а веки стали тяжелыми; она подперла голову рукой. Однако мать была слишком поглощена рассказом, чтобы просить ее убрать локоть со стола.
– Я сказала вашей сестре: «Или белые кеды, или никаких!» Тогда наша Карла разъярилась, швырнула их через всю комнату и завопила: «Красные кеды, красные кеды!»
Четыре девочки заерзали на стульях: им не терпелось добраться до конца истории. Муж Карлы ласково погладил ее плечо, словно ласкал грудь.
Мать торопливо закончила:
– Так вот, приходит ваш отец, избаловавший вас всех до безобразия. – Отец улыбнулся со своего места во главе стола. – Спасает кеды и тайком шепчет Карлите, что она получит свои ненаглядные красные кеды, раз ей так хочется. А потом я нахожу их на полу в ванной: эти двое перекрасили кеды моим красным лаком для ногтей!
– За мами, – смущенно произнес отец, поднимая свой бокал. – И за красные кеды, – добавил он.
Комната загудела от смеха. Дочери подняли бокалы.
– За красные кеды.
– Классика, – сказал психоаналитик, подмигнув жене.
– Не какие-нибудь, а красные, – добавила Карла с нажимом на последнее слово и покачала головой.
– Господи Иисусе! – застонала вторая дочь.
– Господь усмотрит, – изрекла мать.
– Красные кеды, – повторил отец, пытаясь вызвать новый приступ смеха. Но все уже устали, а третья дочь даже заявила, что ее сейчас вырвет.
Йоланда, третья из четырех дочерей, стала школьной учительницей, хотя и не специально. Первые несколько лет после магистратуры она указывала себя в опросниках и налоговых декларациях как поэтессу, а позже – как «писательницу/учительницу». Наконец, осознав, что за много лет ничего толком не написала, она объявила семье, что уходит из поэзии.
Втайне мать была разочарована, поскольку всегда мечтала, чтобы Йо прославилась. Ее история о третьей дочери лишилась прелестной пророческой концовки: «И она, разумеется, стала поэтессой». Тем не менее мать попыталась убедить дочь, что лучше быть счастливой и неизвестной, чем знаменитой и несчастной. Как и во времена своего детства, когда мать заверяла ее, что белый цвет лучше розового, Йоланда не слишком ей верила.
Прежде мать ходила на ее поэтические чтения и сидела в первом ряду, подскакивая с бурными рукоплесканиями после каждого стихотворения. Йоланде было так неловко, что она пыталась скрыть эти встречи от матери, но та всегда каким-то образом о них узнавала и занимала обычное место в середине первого ряда. Даже если она вела себя прилично, Йоланда смущалась одного ее присутствия. Ведь она часто читала стихи, адресованные любовникам, и сонеты, действие которых происходило в спальнях; она знала, что ее мать не верит в секс для девушек. Но та словно не обращала внимания на темы стихов дочери, а если и обращала, то все объясняла богатым воображением Йойо.
– Она всегда отличалась богатым воображением, – доверительно сообщала мать всем, кто сидел поблизости.
На последних поэтических чтениях, в которых Йоланда участвовала после долгого перерыва, рядом с матерью сидел ее любовник. Мать понятия не имела, что этот красивый седеющий профессор знаком с ее дочерью, и решила, что он просто интересуется ее стихами.
– Из всех четырех девочек, – поведала она мужчине, – Йо всегда любила поэзию. Йо – это прозвище, – пояснила она. – Она жалуется, что ее не называют полным именем, но, когда у вас четыре дочери, приходится срезать углы. Только представьте, четыре девочки!
– Да что вы? – отозвался любовник, хотя Йоланда уже рассказывала ему и о своей семье, и о своих исковерканных именах – Йо, Джо, Йойо. Ему хватало благоразумия не срезать углы. «Йо-лан-да», – натаскивала она его. Родители, судя по всему, были настоящими ископаемыми, но вопреки этому все четыре сестры выросли практически неуправляемыми. Некоторые из них, включая Йоланду, были разведены. Старшая – детский психолог – вышла за психоаналитика, с которым встречалась, когда распался ее первый брак, или что-то в этом роде. Вторая употребляла много наркотиков, чтобы не набрать вес. Младшая только что убежала с каким-то немцем, когда выяснилось, что она беременна.
– Но у нашей Йо… – продолжала мать, показывая на свою дочь, которая сидела вместе с другими чтецами, дожидаясь, пока звуковая система как следует заработает и можно будет начать программу, – у нашей Йо всегда было богатое воображение.
Гул разговоров то и дело заглушало трескучее, усиленное «раз-раз», произносимое слишком близко к микрофону. Йоланда с растущим беспокойством наблюдала за оживленной беседой своей матери и любовника.
– Да, Йойо всегда любила поэзию. Как же, помню, мы однажды отправились в Нью-Йорк. Ей было не больше трех… – Мать все больше увлекалась своей историей. Любовник заметил, что ее глаза были такими же, как те, что нежно смотрели на него по ночам с лица любовницы.
– Раз-раз… – разнесся по помещению чей-то голос.
Мать подняла взгляд, решив, что начались чтения. Любовник отмахнулся от голоса. Он хотел услышать историю.
– Мы с Лоло отправились в Нью-Йорк. У него была там конференция, и мы решили устроить из нее отпуск. Мы не ездили отдыхать с тех пор, как родился наш первый ребенок. Мы были очень бедны, – мать понизила голос. – Словами не описать, насколько мы были бедны. Но мы начинали видеть лучшие дни.
– Да что вы? – отозвался любовник. Он уже решил придерживаться этой фразы, которая звучала довольно поощрительно, но при этом не перебивала течение истории.
– Мы оставили девочек дома, но вот у этой… – мать снова показала на свою дочь, которая округлила глаза, глядя на любовника, – вот у этой повыпадали все волосы. И мы взяли ее с собой, чтобы показать врачу. Оказалось, это были просто нервы.
Любовник понимал, что Йоланде не хотелось, чтобы он знал какие-то интимные подробности ее тела. Она даже не выщипывала при нем брови. Немедленно надевала халат после ванны. Любовью они занимались только при выключенном свете. Все остальное время она твердила про Великую Мать, святость тела и сексуальную энергию, которая является источником вечной благодати. Иногда он жаловался, что встречается то ли с участницей движения за женское освобождение, то ли с католической сеньоритой. «Ты говоришь как мой бывший», – обижалась она.
– Однажды днем мы сели в переполненный автобус. – Мать покачала головой, вспоминая, насколько он был переполнен. – Не подберу слов, чтобы передать вам, насколько он был переполнен. В банке было больше сардин, чем яблок.
– Да что вы?
– Вы мне не верите? – насторожилась мать. Любовник кивнул в знак того, что верит. – Но уверяю вас, автобус был так переполнен, что у нас с Лоло все мозги перемешались. Я была убеждена, что она с Лоло, а Лоло был уверен, что она со мной. В общем, мы вышли на нашей остановке и переглянулись. «Где Йо?» – спросили мы одновременно. Тем временем автобус загрохотал прочь. Ну и, скажу я вам, мы пустились бежать, как два сумасшедших! Был час пик. Все оборачивались на нас, как будто мы удирали от полиции или еще чего, – при мысли о том беге голос матери стал задыхающимся. Любовник ждал, пока она догонит автобус в своих воспоминаниях.
– Раз-раз? – без особой надежды спросил искаженный голос.
– Квартала через два мы привлекли внимание водителя и забрались в автобус. И вообразите, что мы там увидели!
Любовнику хватило ума не высказывать догадок.
– Мы увидели, что она окружена толпой, как Иисус и старейшины.
– Да что вы? – улыбнулся любовник, не отрывая глаз от ее дочери на сцене. Йоланда была одной из самых популярных преподавательниц в университете, где он возглавлял кафедру сравнительного литературоведения.
– Она даже не заметила, что нас нет. Группа людей слушала, как она рассказывает стихотворение! Между прочим, этому стихотворению я сама ее научила. Может, вы о нем слышали? Его написал тот же человек, который сочинил стихотворение о черной птице.
– Стивенс? – предположил любовник.
Мать склонила голову набок.
– Не уверена. В общем, – продолжала она, – вообразите! Три года, а уже собирает толпу. Разумеется, она стала поэтессой.
– Возможно, вы имеете в виду По? Эдгара Аллана По?
– Да, его самого! Его самого! – воскликнула мать. – Стихотворение было про принцессу, которая жила у моря или что-то в этом роде. Послушайте. – Она начала декламировать:
Мать подняла глаза и заметила, что вся притихшая публика смотрит на нее. Она покраснела. Любовник хмыкнул и сжал ее предплечье. Стоящая на сцене поэтесса была уже представлена и ждала, пока седовласая женщина в первом ряду перестанет говорить.
– Посвящается Клайву, – сказала Йоланда, приступая к своему первому стихотворению. – «Постельная секстина».
Клайв робко улыбнулся матери, а мать с гордостью улыбнулась своей дочери.
Она больше не рассказывает свою любимую историю о Сандре. По ее словам, нужно забыть о прошлом, но на самом деле ей хотелось бы забыть лишь малую, недавнюю его часть. Тем не менее мать знает, что люди прислушиваются к категоричным утверждениям, а потому усталым голосом говорит: «Я хочу забыть о прошлом».