Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 7)

– Мами? – его голос звучал беззащитно и звонко от волнения. Потом он снова стал уверенным и глубоким: – Это была мами.

– Меня можешь сразу вычеркнуть, – сказала его жена с дивана, на который в конце концов рухнула в изнеможении.

Ни одну из других женщин в комнате отец так и не угадал. Это было бы неучтиво. Тем более что их странные американские имена было трудно запомнить и сложно выговорить. Впрочем, гостьи все равно награждали его поцелуями. И всякий раз он повторял имена дочерей:

– Карла? Сэнди? Йойо?

Иногда менял порядок, называя имя третьей дочери первым, а имя старшей – вторым.

София уходила в спальню, чтобы успокоить рыдающего сына, растревоженного этим шумом. Она вернулась в гостиную, застегивая пуговицы на платье, в самый разгар игры.

– О, да вы пустились в разгул! – Она закатила глаза и насмешливо повращала бедрами.

Все мужчины рассмеялись. Подводя к отцу своих подруг, она шепотом велела своей девочке в следующий раз поцеловать дедушку в нос. Женщины по очереди клевали и чмокали старика в лицо. Вторая дочь на мгновение села к нему на колени и поцеловала его под подбородок. Всякий раз, как догадка отца оказывалась неверной, младшая дочь громко смеялась. Вскоре она заметила, что он ни разу не назвал ее имя. Столько трудов, а он даже не включил ее в перечень своих дочерей. Черт его дери! Но она добьется, чтобы он узнал ее среди остальных!

София быстро устремилась в круг женщин и поцеловала старика в ухо влажным открытым ртом. Она провела языком по его ушной раковине и прикусила мочку. Потом отодвинулась.

– О-ля-ля, – смеясь, сказала старшая. – Кто это был, папи?

Старик не отвечал. Улыбка, не сходившая с его губ на протяжении всей игры, исчезла. Он встревоженно выпрямился на стуле. Наступила долгая пауза; все наклонились вперед, ожидая, что старик, как обычно, первым делом неуверенно протянет: «Мами?»

Но этого не случилось. Он резко сорвал с глаз повязку, словно мог подхватить от нее заразу. Пеленка мягко упала возле стула. Его лицо потемнело от стыда за то, что его прилюдно возбудила одна из дочерей. Он переводил взгляд с одной на другую и споткнулся глазами о лицо младшей, на котором застыло потрясающе безучастное выражение, которое он помнил с тех пор, как она вырвала у него из рук свои любовные письма.

– Довольно, – глухим от ярости голосом распорядился он. Его праздник закончился.

Четыре девочки

Мать по-прежнему называет их четырьмя девочками, хотя младшей уже двадцать шесть, а старшей в будущем месяце стукнет тридцать один. Она всегда их так называла, сколько они себя помнят, а воспоминания старшей начинаются с того дня, как родилась четвертая сестренка. До этого мать, должно быть, называла их тремя девочками, а еще раньше – двумя, но даже старшая, когда-то единственная, дочь не помнит, чтобы мать называла их как-то иначе.

Мать одевала их в такую же одежду, какую носила сама, только поменьше размером и других цветов, поэтому муж иногда в шутку называл их пятью девочками. Никто точно не знал, испытывал ли отец в глубине души тайное разочарование оттого, что так и не зачал сына, потому что он вечно хвастался: «От хороших быков рождаются коровы». Мать гладила его по плечу, а четыре девочки прыгали, скакали, хихикали и носились рядом голубовато-розовато-желто-белым вихрем, и незнакомцы пересчитывали их:

– Одна, две, три, четыре девочки! И ни одного сына?

– Нет, – виновато отвечала мать. – Только четыре девочки.

У каждой из четырех девочек были одинаковые выходное платье, школьная форма, нижнее белье, зубная щетка, покрывало, ночная сорочка, пластиковый стаканчик, полотенце и набор из щетки и расчески, только первая девочка расчесывалась в желтом, вторая садилась в школьный автобус в голубом, третья спала в розовом, а новорожденная малышка делала все что пожелает в белом. С возрастом младшая начала с завистью поглядывать на розовое. Мать попыталась убедить третью дочь, что самый лучший цвет – это белый, а ее младшая сестренка хочет розовое только потому, что еще совсем крошка и ничего не понимает, но третья дочь была умна и не поддалась на уловку. Она всегда считала, что ей повезло больше всех, потому что розовый – настоящий девчачий цвет. «Вы, девочки, с ума меня сведете!» – говорила мать, но дочки давно привыкли к ее пустым угрозам.

Мать разработала цветовую систему, чтобы сэкономить время. Четыре девочки были почти погодками, и она не могла потакать их индивидуальности, охотясь то за красной ковбойской рубашкой, когда третья дочь превратилась в пацанку, то за мексиканской крестьянской блузой, когда старшая начала проявлять свои латиноамериканские корни. Став женщинами, четыре девочки критиковали материнскую практичность. Малышка заявляла, что вся эта цветовая система отдает конвейерной ментальностью. Старшая – детский психолог – осудила мать в своей автобиографической научной статье «Я тоже прошла через это», утверждая, что цветовая система ослабила способность четырех девочек к дифференциации идентичности и навеки обрекла их на размытые личностные границы. А еще она намекала, что у матери легкая анальная фиксация.

Мать не понимала всех этих психологических терминов, зато прекрасно уловила критические нотки. Когда в следующий раз четыре девочки собрались вместе, она воспользовалась моментом и всплакнула, заявив, что делала ради девочек все, что было в ее силах. Все четыре дочери похвалили мать за прекрасное воспитание близких по возрасту дочерей и подлили в бокалы родителей вина. Отец погладил жену по плечу и глухо произнес: «У хороших коров рождаются коровы», и мать рассказала свою любимую историю про старшую дочь Карлу.

Несмотря на то что она часто путалась в их именах или ласково называла всех дочек «милая», перемешивала их дни рождения и профессии и иногда забывала, кто чей парень или муж, о каждой из девочек у нее была своя история, которую она любила рассказывать по особым случаям. В последний раз она смаковала любимую историю о старшей дочери, когда Карла вышла замуж. Стоило музыкальному ансамблю сделать небольшой перерыв, как перебравшая шампанского мать выхватила микрофон и поведала свадебным гостям историю о красных кедах. Позже, хорошенько всплакнув за праздничным столом, она повторила историю. Разумеется, Карла знала ее наизусть и даже проанализировала на предмет неразрешенных детских проблем вместе с мужем-психоаналитиком. Тем не менее она никогда не уставала от нее, потому что это была ее история, и всякий раз, когда мать рассказывала ее, Карла чувствовала себя любимицей.

– Вы, конечно, знаете историю про красные кеды? – обратилась женщина ко всем собравшимся.

– О нет, – застонала вторая дочь. – Сколько можно…

Карла испепелила ее взглядом.

– Сколько негатива, – она кивнула своему мужу, словно в подтверждение чего-то, что они уже обсуждали.

– Вы только послушайте этот жаргон, – парировала вторая дочь, закатив глаза.

– Послушайте меня. – Мать сделала глоток вина и слишком резко поставила бокал, обрызгав себе ладонь. Она подняла глаза к потолку, словно перенесясь назад, в то время, когда они жили на Острове. Ох уж эти ливни! Протечки, протечки – ни одна крыша не выдерживала сезона дождей. – Вам же известно, что когда мы только поженились, то были очень-очень бедны? – Отец кивнул, он помнил это. – А ваша сестра… – истории всегда рассказывались так, словно дочери, о которой шла речь, не было рядом, – ваша сестра хотела новые кеды. Она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!» В общем, какие тут кеды, если мы не могли свести концы с концами! Знали бы вы, девочки, через что мы прошли в те дни. Словами не описать. Четыре – то есть нет, тогда вас было три – три девочки и никакого дохода…

– Ну, – встрял отец, – я работал.

– Ваш отец работал. – Мать нахмурилась. Она терпеть не могла, когда ее рассказ прерывали. – Но его мизерной зарплаты едва хватало на аренду. – Отец нахмурился. – Нам помогал мой отец… – доверительно сообщила мать.

– Это была всего лишь ссуда, – объяснил отец своему зятю. – Я вернул все до последнего гроша.

– Это была всего лишь ссуда, – продолжала мать. – Короче говоря, у нас не было денег даже на такую маленькую роскошь, как кеды. Но она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!»

Мать была хорошей пародисткой, и все смеялись, попивая вино. Муж Карлы медленными, чувственными движениями помассировал ей шею.

– Но Господь милостив и всегда помогает. – Не будучи особенно религиозной, мать любила, чтобы в ее сюжетах проглядывало божественное провидение. – По чистой случайности по соседству с нами жила очень милая дама с дочкой, которая была чуть постарше Карлы и несколько крупнее…

– Намного крупнее. – Отец раздул щеки и состроил забавную рожицу, чтобы показать насколько.

– Нью-йоркская бабушка этой девочки прислала ей на день рождения кеды, не подозревая, что девочка сильно выросла и эти маленькие кеды будут ей малы.

Отец продолжал сидеть с раздутыми щеками, потому что третья дочь принималась хихикать при каждом взгляде на него. Она никогда не умела пить.

Мать подождала, пока дочь возьмет себя в руки, и бросила отрезвляющий взгляд на отца.

– И вот эта милая дама предложила мне кеды, потому что знала, как Карла изводила меня. И знаете что? – Стол выжидал, предоставляя матери удовольствие ответить на собственный вопрос. – Они пришлись ей точь-в-точь впору. Господь усмотрит[28], – повторила мать, кивая. – Но сеньориту мисс Карлу не устраивали белые кеды. Она хотела красные, и только красные. – Мать закатила глаза, прямо как вторая дочь закатывала глаза на старшую. – Вы можете в это поверить?