Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 52)
Теперь их оставалось только четыре.
– Меня тоже сейчас стошнит, – сказала Панча. – Но я потерплю. Мы должны отвести тебя в Амулу, чего бы это нам ни стоило. Ты единственный, кто может засвидетельствовать святость Святого Младенца. А он в ответ излечит твою душу. Мы уже поставили его образ в церкви, будет несправедливо выбрасывать его из-за тебя.
– Найдите другого. Я не хочу держать свечку на этих похоронах.
– Ты был ему почти как родной сын. Ты получил в наследство плод его святости. На тебя он обратил свои очи как на продолжателя рода. Он вручил тебе свою дочь.
– Да, но продолжатель ей тогда был уже без надобности.
– Спаси Господь, что за вещи ты говоришь, Лукас Лукатеро!
– Так оно и было. Он вручил мне ее, а вместе с ней – груз четырех, а может и больше, месяцев у нее в животе.
– От нее, наверное, пахло святостью.
– От нее воняло, как от прокаженной. Кроме того, она с чего-то решила показывать свой живот каждому встречному – просто чтобы не сомневались, что он у нее из плоти и крови. Направо и налево выставляла свой живот, посиневший от плода внутри. А все вокруг только смеялись. Им было смешно. Она была бессовестной мерзавкой. Вот какой была дочь Анаклето Моронеса.
– Нечестивец. Не тебе говорить такие вещи. Мы подарим тебе ладанку, чтобы ты мог изгнать из себя бесов.
– И она ушла с одним из них. Он якобы полюбил ее. А на самом деле просто сказал, что возьмется стать отцом ребенка. Вот она и ушла с ним.
– Плод Святого Младенца. Дева-младенец. А тебе она и вовсе досталась даром. Тебе во владение досталась эта драгоценность, рожденная от его святости.
– Какая чушь!
– Что ты говоришь?
– Внутри дочери Анаклето Моронеса был сын Анаклето Моронеса!
– Ты выдумываешь все это, чтобы повесить на него всех собак. Ты всегда был большим выдумщиком.
– Да? Но что тогда скажете про остальных? В этой части света после него не осталось девственниц – не просто же так он просил, чтобы каждую ночь его сон охраняла невинная девушка.
– Он делал это ради чистоты. Чтобы не запятнаться грехом. Он хотел окружить себя невинностью, чтобы не запятнать себе душу.
– Вы думаете так, потому что вас он никогда не звал.
– Меня звал, – сказала одна по имени Мельки́адес. – Мне довелось охранять его сон.
– И что?
– Ничего. Разве что в тот утренний час, когда подступает холод, его чудотворные руки согрели меня. И я была благодарна за тепло его тела. Но ничего больше.
– Это потому, что ты уже тогда была старухой. А ему нравились те, что понежнее. Чтобы косточки хрустели. Слушать, как они трещат, будто арахисовые скорлупки.
– Ты проклятый безбожник, Лукас Лукатеро. Из худших, что я знаю.
Это говорила
– Я сирота, и он облегчил мое сиротство – в нем я вновь обрела отца и мать. Он целую ночь ласкал меня, чтобы моя печаль поутихла.
Слезы текли у нее по щекам.
– Стало быть, плакать тут не о чем, – сказал я ей.
– У меня ведь умерли родители. Оставили меня одну. Сиротой в этом возрасте, когда так трудно бывает найти поддержку. Единственную в жизни счастливую ночь я провела с Младенцем Анаклето, в его руках, полных утешения. А ты говоришь о нем так плохо.
– Он был святой.
– Очень добрый человек.
– Мы надеялись, что ты пойдешь по его стопам. Ты унаследовал все, что у него было.
– Все, что он оставил мне в наследство, – мешок с грехами вместо костей, черт бы его побрал. Сумасшедшую старуху. Конечно, не такую старуху, как вы, но вполне себе сумасшедшую – это точно. Хорошо во всей этой истории одно – что в конце концов она ушла. Я самолично распахнул перед ней дверь.
– Безбожник! Твои выдумки – самая настоящая ересь!
К тому времени передо мной оставались только две старухи. Две другие ушли – одна за одной, пятясь к двери, осеняя меня крестом и обещая, что в следующий раз приведут с собой кого-нибудь, кто наконец изгонит из меня бесов.
– Попробуй только поспорить с тем, что Младенец Анаклето был чудотворцем, – сказала дочь Анастасио. – Попробуй только поспорь с этим.
– Нет никакого чуда в том, чтобы делать детей. В этом он был силен, спору нет.
– Он вылечил моего мужа от сифилиса.
– Я и не знал, что у тебя есть муж. Разве ты не дочь Анастасио-парикмахера? Насколько мне известно, дочь Тачо – старая дева.
– Я старая дева, но муж у меня есть. Одно дело быть девушкой, другое – старой девой. Ты сам знаешь. Я не девушка, но при этом старая дева.
– В твоем возрасте и заниматься такими вещами, Микаэла…
– Мне пришлось сделать это. Что толку ходить в девушках? Я женщина. Женщиной рождаются, чтобы отдавать другим то, что тебе дано от природы.
– Вот и ты говоришь точь-в-точь словами Анаклето Моронеса.
– Да, это он посоветовал мне сделать это, чтобы избавиться от колик. И я сошлась кое с кем. Ходить невинной в пятьдесят лет – вот это настоящий грех.
– Не иначе как Анаклето Моронес сказал тебе это.
– Да, это сказал он. Но мы пришли не за этим, а затем, чтобы ты пошел с нами и дал свидетельство о том, что он был святым.
– А я? Почему не взять в святые сразу и меня?
– Ты не совершал никаких чудес. А он вылечил моего мужа. Это мне известно достоверно. Может быть, ты тоже вылечил кого-нибудь от сифилиса?
– Нет. Я даже не знаю, что это.
– Это что-то вроде гангрены. Он весь покрылся синяками, по всему телу вскочили волдыри. Спать не мог. Говорил, что все вокруг стало вдруг красным, как если бы он смотрел во врата ада. Потом по всему телу началось жжение, он весь корчился от боли. Тогда мы пошли к Младенцу Анаклето, и он вылечил его. Прижег мозоли каленым стеблем тростника, смазал раны слюной, и пожалуйста – как рукой сняло. Скажи, разве это не чудо?
– Это, наверное, была корь. Мне тоже ее вылечили слюной, в детстве.
– Вот об этом я и говорю: ты законченный безбожник.
– Одно утешение: еще хуже, чем я, был сам Анаклето Моронес.
– Он обращался с тобой, как с сыном. Как ты смеешь… Не хочу тебя больше слушать… Пойду отсюда. Панча, ты остаешься?
– Останусь ненадолго. Одна пойду в последний бой.
– Слушай, Франсиска, теперь, когда все они ушли, ты ведь останешься со мной на ночь, правда?
– Боже упаси. Что подумают люди? Я здесь за одним – уговорить тебя.
– Так давай уговаривать друг друга – ты меня, а я – тебя. В конце концов, что ты теряешь? Ты ведь уже дряхлая старуха, с тобой никто не станет возиться даже из жалости.
– Но ведь тут же пойдет молва. Дурные мысли.
– Пусть думают, что хотят. Какая разница. Панчей была – Панчей и будешь.
– Хорошо, я останусь с тобой. Но только до рассвета. И только если пообещаешь, что завтра мы вместе пойдем в Амулу, чтобы я могла сказать, что всю ночь умоляла тебя пойти со мной. А иначе что мне останется?
– Договорились. Но сначала срежь эти волоски над губой. Я принесу тебе ножницы.
– Как ты можешь смеяться надо мной, Лукас Лукатеро. Всю жизнь ты высмеивал мои недостатки. Оставь мои волоски в покое. Так хотя бы никто ничего не заподозрит.
– Ну, как хочешь.
Когда стемнело, она помогла мне починить навес для кур и собрать обратно камни, которые я разбросал по двору. Сложить их в углу – там, где они лежали раньше.