Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 50)

День прошел, но никто не появлялся. Наступил вечер. Некоторые из нас подумали, что они, наверное, пошли другой дорогой. Мы ждали за закрытыми дверями. Часы на церкви пробили девять, потом десять. И едва ли не с последним ударом колокола послышался звук рожка. Потом – стук лошадиных копыт. Тогда я высунулся, чтобы посмотреть, кто идет. И увидел горстку оборванцев на тощих лошадях. Одни истекали кровью, другие клевали носом и, должно быть, спали. Отряд проехал мимо, не останавливаясь.

Когда уже казалось, что едва различимая в ночи вереница темных фигур подходит к концу, стали слышны, сперва тихонько, потом – все отчетливее, звуки флейты. А вскоре я увидел своего крестника Эуремио верхом на лошади моего кума Эуремио Седильо. Он сидел на крупе, левой рукой наяривал на флейте, а правой придерживал уложенное поперек седла тело мертвого отца.

Анаклето Моронес

Старухи, чертово отродье! Я видел, как они шли друг за другом, будто на шествии. Все в черном, взмыленные, как стадо ослов на солнцепеке. Я заметил их издалека: за ними, будто за караваном вьючных животных, поднималось облако пыли. Лица – все в пыли, будто в пепле. Черные фигуры. Они шли по дороге из Амулы и все время, среди жары и молитв, тянули свои песнопения. На груди у них висели огромные, черные, как уголь, ладанки, на которые ручьями лился пот с лиц.

Я увидел их и спрятался. Я знал, чем они занимаются и кого ищут. Так что я побежал прятаться вглубь скотного двора – едва штаны успел прихватить.

Но они вошли и сразу заметили меня. И сказали: «Славься, Пресвятая Дева!»

Я присел на камень и так и сидел себе со спущенными штанами, чтобы они увидели это и не стали приставать. Но они только сказали: «Славься, Пресвятая Дева!» И стали подходить ближе.

Поганые старухи! Могли бы и постыдиться! Но они только перекрестились и продолжали наступать, пока не очутились прямо передо мной, все вместе, будто сжавшись в кучку. Они истекали потом, волосы прилипли к лицам, будто в пути они попали под дождь.

– Мы пришли к тебе, Лукас Лукатеро. Мы пришли из Амулы, только чтобы увидеть тебя. Тут, неподалеку, нам сказали, что ты дома. Но мы и подумать не могли, что застанем тебя здесь: в таких дебрях и за такими занятиями. Мы подумали, что ты пошел внутрь покормить кур, и поэтому решили зайти. Мы пришли повидать тебя.

Чертовы старухи! Старые и страшные, как ослиные морды!

– Говорите, чего вам надо! – сказал я и стал застегивать штаны, пока они руками закрывали глаза, чтобы не смотреть.

– У нас к тебе дело. Мы искали тебя в Санто-Сантьяго и в Санта-Инес, но нам сказали, что там ты больше не живешь, что ты переехал на это ранчо. И мы пришли сюда. Мы из Амулы.

Я и сам знал, откуда они и кто они такие. Я мог по памяти назвать имя каждой из них, но решил притвориться дураком.

– В общем, наконец-то мы нашли тебя, Лукас Лукатеро. Слава Богу!

Я провел их в коридор и достал несколько стульев, чтобы они могли сесть. Спросил, не вынести ли им поесть или еще чего-нибудь: ну хоть кувшин воды, чтобы смочить горло.

Они сели, утирая пот своими ладанками.

– Нет, спасибо, – сказали они. – Мы пришли не затем, чтобы утруждать тебя. У нас к тебе дело. Ты ведь знаешь меня, Лукас Лукатеро, не так ли? – спросила одна.

– Как будто да, – ответил я. – Кажется, где-то видел. Ты, случайно, не Панча Фрегосо? Та, что дала себя похитить Омобоно Рамосу?

– Это я, да, но никто меня не похищал. Это все злые языки болтают. Мы просто пошли вдвоем собирать ягоды с кактусов и заблудились. Я ведь состою в Сестричестве и никогда в жизни бы не позволила…

– Чего бы ты не позволила, Панча?

– Ну и дурной же у тебя нрав, Лукас Лукатеро! Все так же наговариваешь на людей направо и налево. Но раз уж ты меня узнал, я хочу взять слово и сообщить тебе, зачем мы пришли.

– Точно не хотите воды? – снова спросил я.

– Нет, тебе не стоит утруждаться. Впрочем, если ты так упрашиваешь, не станем тебя обижать.

Я принес кувшин миртовой воды, и они выпили ее. Потом принес еще один, и они снова выпили все до дна. Тогда я притащил здоровый кувшин с водой из реки. Они поставили его рядом, нетронутым – «на потом». Мол, им непременно захочется пить, но потом – когда начнет перевариваться пища.

Десять женщин, одна к другой, в черных одеждах, все в пыли. Дочь Понсиано, дочь Эмилиано, дочь Кресенсиано. Дочь Торибио-трактирщика, дочь Анастасио-цирюльника.

Чертовы старухи! И хоть одна бы помоложе! Так нет, всем давно за пятьдесят. Все увядшие, будто сухие, скукожившиеся листья дурмана. Не из кого и выбрать.

– И чего вы тут ищете?

– Мы пришли увидеть тебя.

– Вот и увидели. Я в порядке. Обо мне не беспокойтесь.

– Как далеко ты забрался! Какое потаенное место… И никто не знает ни где, ни как ты живешь. Пришлось потрудиться, чтобы найти тебя. Пришлось долго расспрашивать.

– Я ни от кого не прячусь. Мне нравится жить здесь, подальше от людской суеты. Но что за дело привело вас ко мне, если можно узнать? – спросил я.

– Да все то же… Только, пожалуйста, не утруждайся, ты не обязан нас кормить. Мы уже поели у Торкаситы. Нас всех там покормили. Так что слушай внимательно. Садись вот тут, напротив, чтобы мы тебя видели, а ты нас слышал.

Я не мог спокойно сидеть на месте. Захотелось снова выйти во двор. Я слышал кудахтанье кур и думал сходить собрать яйца, пока их не сожрали кролики.

– Схожу за яйцами, – сказал я.

– Мы и правда сыты. Не беспокойся о нас.

– У меня там два кролика гуляют, все время жрут яйца. Я сейчас.

И я вышел во двор.

Я думал не возвращаться. Уйти в горы через черный ход и оставить торчать там это сборище дряхлых старух.

Мимоходом я взглянул на груду камней, сваленную в углу, и мне показалось, что она очень похожа на могилу. Тогда я решил, что эту груду надо разобрать, и принялся разбрасывать камни во все стороны, так что по всему скотному двору на земле оставались вмятины. Круглые камни с реки были небольшие, вроде гальки, бросать их было нетрудно. Старухи, черт бы их побрал! Заставили потрудиться. Не знаю, зачем они приперлись.

В конце концов пришлось оставить это дело и вернуться.

Я вручил им яйца.

– Ну как, убил кроликов? Мы видели, как ты закидывал их камнями. Яйца мы сохраним на потом. Тебе не стоило утруждаться из-за нас.

– Там, на груди, у вас из них вылупятся цыплята. Лучше выложите наружу.

– Ах, ты все тот же, Лукас Лукатеро! Все такой же остряк. Не так уж мы и горячи.

– Об этом ничего не знаю. Но здесь и снаружи очень жарко.

Я хотел отвлечь их. Уйти от разговора, пока не найдется способ выдворить их из дома, да так, чтобы дорогу сюда забыли. Но мне ничего не приходило в голову.

Я знал, что они начали искать меня еще в январе, почти сразу после того, как исчез Анаклето Моронес. Нашлось кому рассказать мне о том, что старухи из Сестричества Амулы ищут меня. Кроме них Анаклето Моронес никому и даром не был нужен.

И вот они здесь, у меня.

Я мог бы и дальше забалтывать и развлекать их, пока не стемнеет. Тут уж им придется убраться. Остаться у меня на ночь они не осмелятся.

Это точно. Потому что, вообще говоря, в какой-то момент речь об этом заходила: когда дочь Понсиано сказала, что они хотят поскорее закончить с делом, чтобы не возвращаться в Амулу слишком поздно. Я сказал, что об этом можно не беспокоиться: что пусть на полу, но всем найдется, где переночевать. Что места и циновок в доме вдоволь. Они отвечали хором, что это уж ни за что на свете: что скажут люди, когда узнают, что они провели ночь у меня дома со мной же внутри? Это уж ни за что на свете.

Так что нужно было просто заболтать их, пока не наступит ночь, и выбить у них из головы эту мысль, которая никак не давала им покоя.

Я спросил у одной:

– Как поживает твой муж?

– У меня нет мужа, Лукас. Разве ты не помнишь, как я гуляла с тобой? Ждала тебя, ждала, да так и осталась ждать. Только потом узнала, что ты, оказывается, женился. А меня в ту пору уже никто не хотел.

– А я тут при чем? У меня было много разных дел, из-за которых я был сильно занят. Но время еще есть.

– Так ведь ты женат, Лукас. И не на ком-нибудь, а на самой дочери Святого Младенца. Зачем ты опять смущаешь мое спокойствие? Я уж почти забыла о тебе.

– А я – нет. Как, говоришь, тебя звали?

– Ньевес. Меня и сейчас зовут Ньевес. Ньевес Гарсия. И не заставляй меня плакать, Лукас Лукатеро. Я вся дрожу от одного воспоминания о твоих медоточивых обещаниях.

– Ньевес… Ньевес. Как же я забуду тебя? Ведь ты из тех, что не забываются никогда… Какой ты была нежной. Я помню. Я будто и сейчас сжимаю тебя в своих объятиях. Нежная. Мягкая. Платье, в котором ты гуляла со мной, пахло камфорой. И как крепко ты прижималась ко мне. Ты прижималась так сильно, что, казалось, хотела проникнуть мне в самые кости. Я помню.

– Замолчи, Лукас. Я вчера исповедовалась, а ты снова будишь во мне дурные мысли, вводишь в грех.

– Я помню, как целовал тебя под коленками. А ты говорила: только не там, потому что тебе щекотно. У тебя до сих пор ямочки под коленками?

– Лучше замолчи, Лукас Лукатеро. Бог не простит тебе того, как ты поступил со мной. Ты дорого за это заплатишь.

– Разве я сделал тебе что-то плохое? Неужто я плохо с тобой обошелся?

– Мне пришлось избавиться от него. И не заставляй меня говорить об этом здесь, при всех. Но только чтобы ты знал: мне пришлось избавиться от него. Он был похож на кусок вяленого мяса. Но с чего мне было его любить, если отец у него – наглый бесстыдник?