Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 46)

Вспомни: его мать называли Баклажанкой, потому что она постоянно попадала в передряги и из каждой передряги выходила с ребенком на руках. Говорят, поначалу у нее водились деньжата, но они закончились из-за похорон: дети умирали, едва родившись, а она каждый раз заказывала в память о них песнопения и несла их на кладбище под музыку и хор пономарят, которые пели «осанну», и «славу», и ту песню, в которой поется «еще одного ангела шлю, Господи, в твой сонм». В конце концов осталась ни с чем, и все из-за похорон, на которых она каждому гостю подавала кофе с корицей. Выжили только двое: Урбано и Наталья. Оба родились уже в нищете, и она даже не видела, как они росли, потому что умерла при последних родах – совсем старая, почти в пятьдесят лет.

Ты точно знал ее: она очень любила спорить и вечно ругалась с торговками на рыночной площади – мол, помидоры слишком дорогие. Начинала горланить, говорила, что ее обворовывают… Потом, когда она была уже нищей, мы видели, как она бродит по помойкам и собирает всякую всячину: обрезки от луковиц, пустые стручки вареной фасоли, один-другой стебелек сахарного тростника – «деткам ротик подсластить». Их у нее было двое, как я и говорил. Тех, что остались в живых. Больше о ней никто ничего не слышал.

Этот Урбано Гомес был более или менее нашего возраста, может, на пару месяцев старше, и большой мастак поиграть в классики или провернуть какую хитрость. Вспомни, как он продавал нам гвоздики, и мы покупали их, хотя куда проще было сходить в горы и нарвать самим. Продавал нам зеленые плоды манго, которые рвал с мангового дерева на школьном дворе, и апельсины с чили, которые покупал за два сентаво у входа, а нам перепродавал по пять. Устраивал среди нас лотереи – разыгрывал любую ерунду, что водилась у него в карманах: стеклянные шарики, волчки, хлопушки. Даже зеленых жуков – таких, которым привязывают нитку к лапке, чтобы не улетали далеко.

И все это он сбывал нам, каждому из нас. Вспомни.

Он приходился зятем Начито Риверо, тому самому, что поехал крышей, только-только поженившись, и тогда его жене Инес, чтобы как-то сводить концы с концами, пришлось открыть ларек на главной улице и продавать тепаче[96]. А Начито тем временем пел себе песенки да играл на расстроенной мандолине, которую ему одалживали в парикмахерской дона Рефухио.

И мы каждый раз ходили с Урбано навещать его сестрицу и напивались там тепаче. Мы всегда пили в долг и никогда не платили, потому что денег у нас не было. В конце концов у него и друзей не осталось из-за того, что мы, завидев его, мигом испарялись, чтобы не расплачиваться за долги.

Может, это тогда он стал таким злым. А может, таким и родился.

Из школы его выгнали еще до пятого класса: заметили, как он со своей двоюродной сестрой по прозвищу Два Вершка играл в мужа и жену на заднем дворе – в высохшем водосборнике за умывальниками. Его протащили за уши через большие ворота, под всеобщий смех, сквозь два ряда мальчиков и девочек. Чтобы стыдно стало. А он шел с высоко поднятой головой, грозя кулаком, и будто говорил: «Вы мне за это дорого заплатите».

А потом и ее вывели. У нее глаза были на мокром месте, а взглядом можно было кирпичи царапать. У ворот она все же разрыдалась. Тонким визгом, похожим на вой койота. Весь вечер потом стоял в ушах этот визг.

Ты не можешь не помнить этого, если только память у тебя совсем не отказала.

Говорят, его дядя Фиденсио, хозяин сахароварни, так сильно избил его, что еще чуть-чуть, и он остался бы паралитиком. И что тогда он со злобы взял и ушел из деревни.

Верно одно: больше мы его не видели. Пока однажды он не объявился здесь в качестве полицейского. Он круглые сутки торчал на площади, сидя на скамейке с карабином между ног и свирепо глядя на всех и каждого. Ни с кем не разговаривал, ни с кем не здоровался. А если кто-нибудь смотрел в его сторону, он делал вид, что не замечает – будто и не знал здесь никого.

Тогда он и убил своего шурина – того, что играл на мандолине. Бедняге Начито пришло в голову сыграть ему серенаду, уже поздно вечером, в девятом часу, когда колокола звонили к вечерне. Тут послышались крики, и люди, которые молились в церкви, выбежали на улицу и там увидели их: Начито валялся на земле и отбивался ногами и мандолиной, а Урбано бил его снова и снова рукояткой маузера. Охваченный злобой, как бешеный пес, он не слышал, что ему кричат люди. Кончилось тем, что какой-то парень, даже и не местный вовсе, вышел из толпы и отобрал у него карабин, а потом как следует дал ему этим карабином по спине и уложил на скамейку в саду, где он и растянулся.

Там его оставили на ночь. А утром его уже не было. Говорят, что, прежде чем уйти, он заходил к священнику и просил благословения. И что господин священник отказал ему.

Его задержали на дороге. Он шел, хромая, и присел отдохнуть. Тут его и догнали. Он не сопротивлялся. Говорят, он сам надел веревку себе на шею и даже сам выбрал дерево, на котором его должны были повесить.

Ты должен помнить его, потому что мы вместе учились в школе, и ты знал его не хуже, чем я сам.

Прислушайся: не лают ли собаки?

– Игнасио! Ты там, наверху, скажи: не слышно ли каких звуков, не видно ли где-нибудь огней?

– Ничего не видно.

– Мы должны быть уже близко.

– Да, но ничего не слышно.

– Посмотри как следует.

– Ничего не видно.

– Эх ты, Игнасио.

Длинная, черная тень двух мужчин двигалась вверх-вниз, скользя по камням, становясь то больше, то меньше по мере того, как продвигалась вдоль ручья. Одна дрожащая тень.

Луна поднималась из-под земли, словно пылающий шар.

– Деревня должна быть уже рядом, Игнасио. Ты, там, наверху, прислушайся: не лают ли собаки? Вспомни, нам ведь сказали, что Тонайя – прямо за горой. А мы спустились с горы уже много часов назад. Вспомни, Игнасио.

– Да, но я ничего не вижу.

– Я начинаю уставать.

– Спусти меня.

Старик попятился назад, нащупал каменную стену и оперся о нее, не спуская ноши с плеч. Ноги у него подгибались, но он не хотел садиться, потому что не смог бы снова взвалить на себя тело сына, которого ему помогли подсадить на плечи много часов назад. С тех пор он нес его без перерыва.

– Как ты?

– Плохо.

Он говорил мало. Каждый раз все меньше. Иногда казалось, что он спит. Иногда – что ему холодно. Он дрожал. Каждый раз, когда на сына нападал озноб, отец чувствовал это, потому что тот начинал дергаться, а его ноги, словно шпоры, впивались ему в бока. А потом руки сына, обвивавшие его за шею, трясли ему голову, словно бубен. Он сжимал зубы, чтобы не прикусить язык, а когда тряска заканчивалась, спрашивал:

– Сильно болит?

– Порядочно, – отвечал тот.

Сначала он говорил: «Спусти меня… Оставь меня здесь… Иди один. Я догоню тебя завтра или когда мне станет легче». Он сказал это, наверное, пятьдесят раз. Но теперь не говорил даже этого. Вот луна – прямо перед ними. Огромная, красная луна, от которой глаза у них наполнялись светом, а тень на земле становилась длиннее и темнее.

– Я уже не вижу, где иду, – говорил он.

Но никто не отвечал.

Другой сидел наверху, весь освещенный луной. В его бесцветном, бескровном лице отражался тусклый свет.

– Ты слышишь меня, Игнасио? Я говорю, что ничего не вижу.

Ответа не было.

Он шел дальше, спотыкаясь. Сгибался всем телом, потом выпрямлялся и спотыкался снова.

– Здесь нет никакой дороги. Нам сказали, что Тонайя будет за горой. Мы перешли через гору. А Тонайи все не видно, и не слышно никакого шума, по которому мы могли бы понять, что она близко. Почему ты не хочешь сказать, что ты видишь? Ты ведь там, наверху, Игнасио!

– Спусти меня, отец.

– Тебе плохо?

– Да.

– Я отнесу тебя в Тонайю, чего бы мне это ни стоило. Там найду кого-нибудь, кто о тебе позаботится. Говорят, там есть доктор. Я отведу тебя к нему. Я несу тебя уже несколько часов подряд и не брошу здесь, чтобы тебя прикончил первый встречный.

Он слегка покачнулся. Сделал два или три шага в сторону, потом снова встал прямо.

– Я отнесу тебя в Тонайю.

– Спусти меня.

Его голос сделался совсем тихим, он будто бормотал:

– Я хочу прилечь ненадолго.

– Спи там, наверху. Я держу тебя крепко.

Луна, уже почти голубая, поднималась на ясном небе. Лицо старика, мокрое от пота, наполнилось светом. Он опустил глаза, чтобы не смотреть вперед: голову опустить он не мог, потому что руки сына сжимали ее, как ошейник.

– Все это я делаю не ради тебя. Я делаю ради твоей покойной матери. Потому что ты был ее сыном. Вот почему я это делаю. Она стала бы упрекать меня, если бы я оставил тебя там, где нашел. Если бы не забрал с собой, чтобы тебя вылечили – как и делаю сейчас. Это она дает мне силы, не ты. Уже хотя бы просто потому, что тебе я не обязан ничем, кроме неприятностей, страданий и позора.

Он покрывался потом, пока говорил. Но ночной ветер сушил пот у него на лице. Тогда он потел снова, и на высохшем поту проступали новые капли.

– Я надорвусь, но отнесу тебя в Тонайю – там тебя выходят. Я знаю наверняка, что стоит тебе выздороветь, и ты снова примешься за свои дурные дела. Но это меня уже не волнует. Только бы ты ушел подальше, чтобы я больше никогда о тебе не слышал. Только бы… Потому что мне ты больше не сын. Я проклял кровь, которая досталась тебе от меня. То, что ты получил от меня, я проклял. Я сказал: «Пусть кровь, которую я дал ему, сгниет у него в почках». Я сказал это, когда узнал, что ты вышел на большую дорогу. Что ты живешь грабежом и убиваешь людей… И хороших людей. Разве нет? Вот мой кум Транкилино. Который крестил тебя. Который дал тебе имя. А потом и он, к несчастью, повстречался с тобой. И тогда я сказал: «Он не может быть моим сыном».