Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 45)
– А мне, черти бы тебя побрали, что за дело до всего этого? Зачем ты женился? Ты ведь ушел из дома и даже не спросил моего благословения.
– Я сделал это, потому что вы никогда не любили Тра́нсито. Позорили ее передо мной с того самого дня, как я привел ее в дом. Вспомните сами: вы даже не повернулись, когда она пришла в первый раз. «Смотрите, папаша: это и есть девушка, с которой я хочу связать свою судьбу». А вы пустились говорить загадками: мол, вы и сами с ней знакомы «самым интимным образом», будто она уличная девка какая. И наговорили столько всего, что я и сам не понял. Поэтому я даже не стал приводить ее во второй раз. Здесь на меня обижаться нечего. Я лишь прошу позаботиться о ней, потому что в самом деле ухожу. Делать здесь теперь нечего, незачем даже пытаться.
– Все это болтовня. Кто работает – тот ест, а кто ест – тот жив. Запомни эту мою мудрость. Посмотри хоть на меня: стар как кляча, а не плачу. А когда был молод – и говорить нечего. Нередко и на женщин хватало! Тому, кто работает, хватает на всё, а на телесные потребности – и подавно. Все дело в том, что ты дурак. И не говори, что это я научил тебя этому.
– Но ведь вы мой родитель. И должны были направить меня на путь истинный, а не выпускать на все четыре стороны, как коня в кукурузное поле.
– Ты был здоровым мужиком, когда ушел из дому. Или, может, ты хотел до самой моей смерти сидеть у меня на шее? Только ящерицы умирают в той же дыре, где родились. Да и жаловаться тебе не на что: скажи спасибо, что удалось познать женщину и завести детей. Есть ведь такие, кому и этого не довелось: у которых жизнь промелькнула, как вода в ручье, – ни поесть толком не успели, ни попить.
– Вы даже не научили меня сочинять стишки, как вы умеете. Так бы хоть развлекал людей, как вы, да зарабатывал что-нибудь. Но когда я попросил вас об этом, вы сказали: «Иди яйцами поторгуй, проку больше будет». И вот я стал заниматься яйцами, потом курами, потом свиньями, и до недавнего времени все шло неплохо, если можно так сказать. Но дети растут, деньги заканчиваются. Дети сосут деньги, как воду: дела вести больше не на что, а в долг никто не дает. Я уже сказал, что на прошлой неделе мы ели одну зелень, а теперь нет и ее. Поэтому я ухожу. И мне грустно уходить, отец, хотите верьте, хотите нет. Потому что я люблю своих детишек. Не то что вы: наплодили и выгнали вон.
– Запомни вот что, сынок: свил гнездо – оставь яйцо. Когда станешь стариком, поймешь, что такое эта жизнь: дети неблагодарны, они вырастают и уходят, и бывает, сметают все до последней крошки. Капли воспоминания о родителях – и той не остается.
– Это просто слова.
– Может быть, но так оно и есть.
– Я про вас не забыл, как видите.
– Ты приходишь, только когда нужда припрет. Будь у тебя все хорошо, давно позабыл бы обо мне. С тех пор, как умерла твоя мать, мне всегда было одиноко. Когда скончалась твоя сестра, стало еще хуже. А когда и ты ушел, я понял, что остался один навсегда. А теперь ты приходишь и хочешь играть на моих отцовских чувствах. Но ты, похоже, не знаешь, что воскресить мертвеца сложнее, чем дать дорогу новой жизни. Ты должен кое-что понять. Своим трудом поживешь – поймешь многое. Учись утираться собственным платком – мой тебе совет.
– Так вы позаботитесь о них?
– Оставляй, с голоду тут еще никто не помер.
– Пообещайте, что выполните мою просьбу. Я не хочу уходить, не будучи уверенным.
– Сколько их?
– Да не очень-то и много: три мальчика, две девочки, да невестка-молодуха.
– Не оговорился? Молодуха? Проблядуха!
– Я был у нее первым. Она была невинна. Она хорошая. Постарайтесь полюбить ее, отец.
– А когда ты вернешься?
– Скоро, отец. Скоплю деньжат, и обратно. В двойном размере верну вам все, что вы на них потратите. Только не дайте им голодать – вот все, о чем я прошу.
С окрестных ранчо люди спускались в деревни. Из деревень люди уходили в города. В городах люди терялись, растворялись среди других людей. «Не знаете, где найти работу?» «Конечно знаю. Езжай в Сьюдад-Хуарес. За двести песо я тебя доставлю. Там найди того-то и скажи, что это я тебя послал. Только никому ни слова». «Да, сеньор. Завтра принесу деньги».
– Вот двести песо, сеньор.
– Отлично. Я дам тебе записку к нашему другу в Сьюдад-Хуаресе. Не потеряй ее. Он переведет тебя через границу, да еще и работу подыщет. Вот адрес и телефон, так ты скорее найдешь его. Нет, в Техас ехать не надо. Слыхал про Орегон? Так вот, скажешь ему, что хочешь в Орегон. Собирать яблоки. И никаких хлопковых плантаций, ясно тебе? Ты парень не промах, видно сразу. Там, в Орегоне, надо будет найти Фернандеса. Знаешь такого? Не знаешь? Ну так спросишь. А не захочешь собирать яблоки – устроишься шпалоукладчиком. Платят больше, и рабочий сезон длиннее. Обратно приедешь с кучей долларов. Только не потеряй записку.
– Нас всех перебили, отец.
– Кого – нас?
– Нас. На переправе через реку. Вокруг зажужжали пули, и нас всех перестреляли.
– Где?
– Там, на Севере. Нас высветили прожекторами, пока мы переходили реку.
– И почему же?
– Я не знаю, отец. Вы помните Эстанисладо? Это он надоумил меня ехать. Рассказал, как сделать, чтобы все было шито-крыто, и мы поехали: сначала в Мехико, а оттуда – на Север. И мы уже переходили реку, когда нас вдруг стали расстреливать из маузеров. Мне пришлось вернуться, потому что он просил меня: «Вытащи меня, земляк! Не оставляй меня». А он уже весь размяк, лежал брюхом кверху, весь в дырках от пуль. Я стал тащить его, как мог, да еще старался держаться в стороне от прожекторов, которыми нас высветили. Я спросил: «Ты живой?» А он мне: «Вытащи меня отсюда, земляк». А потом говорит: «Да, попали в меня». А у меня у самого локоть раздробило пулей, да так, что кость вышла наружу. Ну я схватил его здоровой рукой и говорю: «Держись-ка покрепче!» Он умер у меня на руках, на берегу, с нашей стороны. У местечка под названием Охинага. Мы сидели в камышах, а камыши шуршали себе, как ни в чем не бывало.
Я вытащил его на берег и говорю: «Ты жив еще?» А он не отвечает. До самого утра я боролся за жизнь Эстанисладо: растирал грудь, делал искусственное дыхание. Но он не издал ни звука.
Днем ко мне привязался этот, из миграционной службы.
– Эй, ты! Чего там потерял?
– Сижу, думаю, что делать с этим беднягой.
– Это ты его убил?
– Нет, сержант, – ответил я.
– Никакой я не сержант. Тогда кто же его так?
Он был в форме, с орлами в петлицах, вот я и решил, что военный. Да и пистолетище у него был такой, что не пришлось и сомневаться.
А он все спрашивал и спрашивал: «Тогда кто, а?» В конце концов разошелся так, что схватил меня за волосы и давай таскать. Защищаться я не мог, с раздробленным-то локтем.
Я сказал ему: «Не бейте меня, я ведь ранен». Тогда он перестал.
– Что случилось? Рассказывай! – сказал он.
– Они нас высветили прожекторами. Мы были так рады, так довольны – считай, одной ногой уже на том берегу. И вдруг прямо по воде стали бить пули. Все чаще и чаще. Мы с ним – единственные, кому удалось выбраться. Да и то не без потерь: он-то уже коченеет.
– И кто же вас обстрелял?
– Да мы и не видели. Они высветили нас прожекторами, и давай палить – вот тебе, вот тебе. Я вдруг почувствовал, что рука у меня болтается, как не своя, и тут услышал, как этот говорит: «Вытащи меня из воды, земляк». Даже если бы мы видели, кто по нам стрелял, толку от этого не было бы никакого.
– Стало быть, апачи.
– Какие еще апачи?
– Так их называют. Живут там, по ту сторону.
– Разве по ту сторону не Техас?
– Техас Техасом, а апачей там пруд пруди, придурок ты несчастный. Насчет твоего друга я поговорю в Охинаге, они заберут тело. А ты возвращайся скорее домой. Откуда ты? Вот и сидел бы там. Деньги есть?
– Вот, взял кое-что у покойника. Должно хватить.
– У меня там есть средства для репатриантов. Я дам тебе на дорогу. Но если еще раз увижу здесь, оставлю гнить в канаве. Не люблю встречать одно и то же лицо два раза. Давай, иди отсюда!
– Вот я и пришел, и вот я перед вами, отец, чтобы рассказать все, как было.
– И поделом тебе, дурак легковерный. Еще не так запоешь, когда увидишь свой дом. Поймешь, может, каких барышей нажил своим уходом.
– Что-то случилось? Неужели кто-то из ребят помер?
– Ушла твоя Тра́нсито с погонщиком ослов. Распрекрасная, говоришь? Дети твои спят здесь, внутри. А ты иди, ищи, где переночевать, потому что дом твой я продал в счет расходов. И ты еще должен мне тридцать песо за оформление бумаг.
– Хорошо, отец. Я не отпираюсь. Завтра же поищу здесь работенку, чтобы расплатиться с вами по долгам. А куда, говорите, отправился тот погонщик, что увел Трансито?
– Куда-то туда. Я особо не разбирался.
– Тогда я скоро вернусь. Схожу за ней.
– И куда же ты собрался?
– Как куда, отец? Туда, куда она ушла. Вы же сами показали.
Вспомни!
Вспомни Урбано Гомеса, сына дона Урбано, внука Ди́маса – того, что любил дирижировать пасторалями и, даже лежа на смертном одре, во время испанки, напевал «Так скрежещи зубами, падший ангел!». С тех пор прошло уже много лет. Может, пятнадцать. Но ты должен его помнить. Вспомни, мы еще прозвали его