Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 34)

Человек увидел, что река внизу все сильнее сжимается меж двух отвесных стен, и остановился. «Придется вернуться», – сказал он.

Река в этих местах широкая и глубокая. Не спотыкается о камни. Скользит по дну, как по густому, грязному маслу. И если в реку падает ветка, водоворот пожирает ее так скоро, что та не успевает и треснуть.

«Сынок, – сказал тот, кто сидел в ожидании. – Что изменится, если я скажу тебе, что твой убийца мертв? Что мне теперь с этого? Единственное, что имеет значение, – это то, что меня не было рядом с тобой. Что толку объяснять? Меня не было рядом с тобой, вот и все. Ни с тобой, ни с ней, ни с ним. Я не успел ни к одному из вас: младенец и вовсе не оставил о себе ни следа воспоминаний».

Человек долго шел обратно, вверх по реке.

Кровь стучала у него в голове. «Я подумал, что первый разбудит остальных своим хрипом, вот почему я поспешил». «Простите мне эту спешку», – сказал он им. А хрип так походил на сопение спящих… Вот почему он чувствовал себя так спокойно, когда вышел наружу, в ночь. В прохладу той туманной ночи.

Он будто бежал от кого-то. Ноги у него были так измазаны в грязи, что было непонятно, какого цвета на нем штаны.

Я впервые увидел его, когда он нырнул в реку. Он сжался всем телом и пустился вниз по течению, даже не двигая руками – будто шагал по дну. Потом выбрался на берег и разложил сушиться свои тряпки. Я видел, как он дрожит от холода. Дул ветер, было пасмурно.

Я подглядывал за ним через дыру в ограде, за которой хозяин приказал мне пасти овец. Я то и дело оборачивался и смотрел в щель на этого человека, а он и не подозревал, что за ним следят.

Он лег, уперся локтями в землю и стал потягиваться, расправляя телеса, стараясь выставить свои члены так, чтобы ветер скорее обсушил его. Потом натянул рубаху и дырявые штаны. Я увидел, что у него нет ни мачете, ни другого оружия. Только пустые ножны сиротливо свисали с пояса.

Он несколько раз оглянулся по сторонам и ушел. И я уже собирался выпрямиться и дальше пасти своих ягнят, как вдруг снова увидел этого человека. Лицо у него было потерянное.

Он опять бросился в реку, теперь – в средний рукав.

«Что это с ним?» – подумал я.

Так вот, он опять кинулся в реку, а течение подхватило его, как игрушку, так что он едва не захлебнулся. Долго бил по воде руками, но переплыть на другой берег так и не смог. В конце концов, он выбился из сил и снова вышел на наш берег – вон там, внизу. Так кашлял, что чуть легкие не выплюнул.

Раздевшись догола, он снова стал сушиться, а потом поплелся вверх по реке – туда же, откуда пришел.

Ох, и попадись он мне теперь! Знал бы я, что он натворил, я бы забросал его камнями и не пожалел бы ни разу.

Я уже говорил, он был трус. Один раз посмотришь ему в лицо – сразу понятно. Но я не ясновидец, господин следователь. Я простой пастух, а кроме того, если уж на то пошло, и сам довольно робкого десятка. Хотя, конечно, как вы говорите, я мог бы устроить ему засаду, а после хорошего удара камнем по голове он бы как миленький прилег на землю. Тут с вами не поспоришь.

Я так виню себя, когда вы рассказываете обо всех убийствах, которые он, по всей видимости – да нет, наверняка, – совершил. Поверьте, я страсть как люблю кончать таких подонков. Не то чтобы часто приходилось, конечно. Но это, должно быть, так сладко – помочь Господу расправиться с подобным отребьем.

Впрочем, погодите, это ведь еще не все. На следующий день он пришел снова. А я все еще ни о чем не подозревал. Если б я только знал!

Я видел, что он пришел еще более тощий, чем накануне – кожа да кости, и вся рубаха изорвана. Я сначала и не поверил, что это он – так сильно он переменился.

Я узнал его по безнадежности в глазах, будто остекленевших от страдания. Он стал пить, а потом руками лить себе воду на лицо, будто хотел прополоскать рот. На самом деле, он просто проглотил хорошую порцию головастиков: лужа, из которой он налакался воды, была мелкой и кишела головастиками. Он, думаю, страшно оголодал.

Я увидел его глаза – две черных, как пропасть, дыры. Он подошел ко мне и сказал: «Твои это овечки?» Я сказал, что нет. Точнее вот как я ответил: «Не я же, мать их, произвел их на свет божий».

Но он не нашел в этих словах ничего смешного. Даже не улыбнулся. Он притянул к себе самую дородную из моих овец, крепко, как клещами, схватил ее за ноги и впился ей в сосок. Даже отсюда, наверное, было слышно, как блеяло животное, а он все сосал и сосал, пока не насытился. Честно говоря, мне даже пришлось присыпать ей соски креолином – чтобы они не воспалились в тех местах, где он вцепился в нее зубами.

Стало быть, он перебил все семейство Уркиди? Знал бы я, до смерти забил бы его палками.

Но вот оно, невежество. Живешь себе высоко в горах, ни с кем и не знаешься, кроме овец. А овцы не рассказывают новостей.

На следующий день он заявился вновь. Стоило прийти мне, как пришел он. Мы даже подружились.

Он рассказал, что родом не отсюда, а откуда-то издалека. Но что идти дальше не может, потому что отказывают ноги. «Иду, иду, а вперед не продвигаюсь. Ноги подгибаются от слабости. А земля моя далеко, за теми горами». Он рассказывал, что два дня не ел ничего, кроме сорной травы. Вот что он говорил.

Говорите, он и капли жалости не почувствовал, когда убивал семью Уркиди? Знал бы я, от него бы мокрого места не осталось.

Но он не казался мне злодеем. Рассказывал о своей жене, о ребятишках. О том, как далеко они теперь. Как вспомнит о них, сразу распустит нюни.

А сам он был совсем тощий, исхудалый. Вчера съел кусок овцы, которую убила молния. Часть туши, должно быть, уже успели съесть муравьи-листорезы, а ту, что осталась, он зажарил на углях от костра, который я разводил, чтобы подогреть тортильи, и уничтожил. Обглодал начисто все кости.

«Скотинка-то умерла от болезни», – сказал ему я.

Но он будто и не слышал. Сожрал все дочиста. Видно, очень уж хотел есть.

Но вот вы говорите, что он убил их всех. Если бы я только знал. Вот что значит быть невеждой, да еще и доверять всем, кому ни попадя. Я ведь простой пастух, кроме как следить за овцами ничего не умею. Да чего уж греха таить: он кормился моими тортильями, макал их в мою же тарелку!

И вот теперь, когда я пришел, чтобы рассказать вам это все, я, выходит, укрыватель? Вон оно что. И, говорите, меня посадят в тюрьму за то, что я помогал ему скрываться? Можно подумать, это я перерезал ту семейку. Я пришел только чтобы сказать, что там, в луже у реки, лежит мертвец. А вы сразу расспрашивать: как давно он там и что да как. А теперь, когда я все рассказал, выходит, я укрыватель. Вон оно как.

Поверьте мне, господин следователь: знал бы я, что это за человек, я бы нашел способ с ним разделаться. Но разве я знал? Я не ясновидец.

Он только просил у меня еды и, обливаясь слезами, рассказывал о своих ребятишках.

А теперь он умер. Я было подумал, что это просто его одежда, которую он разложил на камнях у реки. Но это лежал он сам – ничком, лицом в воду. Поначалу я решил, что он слишком низко свесился с берега и не смог подняться, а потом нахлебался воды. Но тут я заметил струйку запекшейся крови у его рта, а потом эти дырки на затылке, как будто ему несколько раз просверлили голову.

Я не собираюсь вникать во все это. Я только пришел рассказать о том, что произошло, – ни больше, ни меньше. Я пастух, и ни о чем другом знать не знаю.

На рассвете

Сан-Габриэль выплывает из тумана, покрытый влагой росы. Ночью над деревней спали облака, пришедшие в поисках людского тепла. Теперь вот-вот выйдет солнце, и туман медленно рассеивается, сворачивает свою простыню, оставляя на крышах белые волокна. Серый, едва различимый пар, влекомый облаками, поднимается от деревьев и мокрой земли, но тут же исчезает. За ним, покрывая небо пеплом, появляется черный, отдающий жженым дубом, дым деревенских кухонь.

Там, вдалеке, горы все еще лежат в тени.

Ласточка пролетела над улицами. Послышался первый звон колоколов.

Погасли огни. Темное, будто пыльное, пятно обволокло деревню, все еще мерно похрапывавшую в тепле утренних лучей.

По дороге на Хики́льпан, идущей меж двух рядов камичинов[87], едет верхом на корове, погоняя дойное стадо, старик Эсте́бан. Он забрался туда, чтобы кузнечики не прыгали в лицо. Он шляпой отмахивается от комаров и время от времени беззубым ртом пытается свистеть коровам, чтобы те не отставали. Коровы пережевывают траву и на ходу покрываются влагой росы. Утреннее небо постепенно проясняется. Он слышит звон колоколов в Сан-Габриэле, слезает с коровы и встает на колени, раскинув руки крестом.

Из глубины леса раздается уханье совы. Тогда он снова прыгает корове на спину, снимает рубаху, чтобы прохлада прогнала испуг, и едет дальше.

«Одна, две, десять», считает он коров по мере того, как они переступают через гуардаганадо на входе в деревню. Одну из них он хватает за уши и, притягивая за морду, говорит: «Сейчас у тебя заберут твоего малыша, комолая. Плачь, если хочешь, но сегодня ты видишь своего теленка в последний раз». Корова смотрит на теленка полным спокойствия взглядом, обмахивает его хвостом и ступает дальше.

Слышно, как в последний раз бьют утренние колокола.

Неизвестно, откуда эти ласточки: возвращаются ли они из Хикильпана или улетают из Сан-Габриэля. Известно только, что они летят зигзагами и на лету задевают грудью грязь в лужах. У некоторых грязь остается на клюве. Пачкая рулевые перья, ласточки исчезают, улетают прочь от дороги, теряются в сумраке горизонта.