Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 33)

«Да», – говорит он. «Кто бы и где их ни увидел, глаз не оторвет. И кончит она плохо. Так и вижу, кончит она плохо».

Вот что мучает теперь моего папу.

А Тача плачет. Она понимает, что корова к ней больше не вернется, потому что ее убила река. Сидит здесь, рядом со мной, в своем розовом платье, смотрит на реку с высокого берега и плачет не переставая. И по лицу у нее текут струйки грязной воды, будто река сидит уже и в ней самой.

Я обнимаю ее, стараясь утешить, но она не слушает. Плачет еще сильнее. Изо рта у нее выходит звук, похожий на шум воды, из-за которого она вся дрожит и трясется, а вода прибывает и прибывает. Брызги гнилой воды летят в заплаканное лицо Тачи, и две ее маленькие груди поднимаются и опускаются без передышки. И, кажется, вот-вот начнут набухать и расти – ей же на погибель.

Человек

Стопы человека тонули в песке, оставляя бесформенный след, будто копыто животного. Карабкались по камням, цепляясь за них при подъеме. Потом ступали дальше – наверх, в поисках горизонта.

«Плоскостопие, – сказал тот, кто шел следом. – И не хватает одного пальца. У него нет большого пальца на левой ноге. Не каждый день встретишь человека с такими приметами. Это будет нетрудно».

Тропа шла вверх среди кустов сухой травы, вся в колючках и злобных тетках[83]. Тонкая, как муравьиная тропка, она поднималась вверх, не петляя. Там она терялась, а потом появлялась вновь: под другим, более дальним небом.

Ноги шли по тропе, не сворачивая. Человек шагал, наступая на загрубевшие от мозолей пятки, и с каждым новым горизонтом останавливался, пытаясь понять, далеко ли до конца. «Его, не моего», – сказал он. И обернулся посмотреть, кто произнес эти слова.

Ни ветерка. Только эхо собственных шагов среди сухих ветвей. Обессилев от долгого пути вслепую, считая каждый шаг, сдерживая даже дыхание. «Я дойду, куда должен», – снова сказал он. И понял, что это говорит он сам.

«Здесь он поднялся, – сказал тот, кто шел следом. – На ходу рубил ветки тесаком. Все от страха не успеть. Его гонит страх, а страх всегда оставляет следы. Это его погубит».

Он начинал падать духом: часы сменялись часами, за одним горизонтом вновь и вновь показывался другой, а склон, по которому он шел, никак не кончался. Он достал мачете и принялся рубить крепкие, как корни, ветки, подсекать целые кусты травы. Грубо харкнув, сплюнул на землю. Затем цокнул языком и сплюнул еще раз. Небо наверху было ясным и спокойным – сквозь голые, без листьев, ветви мелькали облака. Листьев в это время уже нет. В это сухое, шершавое время года не бывает ничего, кроме колючек и диких сухих колосьев. В отчаянии он стал бить мачете по кустам. «От такой работенки затупится лезвие. Лучше оставь все как есть».

Откуда-то сзади он услышал свой собственный голос.

«Ярость выдала его, – сказал преследователь. – Он сам сказал, кто он такой. Теперь осталось узнать, где он. Я поднимусь там, где поднялся он, потом спущусь там, где он спустился. Я буду преследовать его до изнеможения. И где остановлюсь я, там будет и он. Он встанет на колени, начнет просить прощения. А я пущу ему пулю в лоб… Вот что случится, когда я найду тебя».

Наконец он пришел. Только чистое, пепельного цвета небо, наполовину выжженное дымкой ночи. Земля осталась где-то там, по ту сторону. Он посмотрел на стоявший перед ним дом. Из трубы поднимался дым тлеющей жаровни. Ноги тонули в мягкой, свежевскопанной земле. Он задел дверь рукояткой мачете. Подбежала собака и стала лизать ему колени. Другая обошла его кругом, виляя хвостом. Тогда он толкнул прикрытую на ночь дверь.

Тот, кто шел следом, сказал: «Хорошо потрудился. Даже не разбудил их. Пришел, должно быть, около часа ночи: когда сон самый крепкий. Когда являются первые сны. После «Спите с миром»[84], когда жизнь оказывается в руках у ночи, когда усталость перетирает струны бдительности, и они, в конце концов, рвутся».

«Не надо было убивать их всех, – сказал человек. – Уж точно не всех». Вот что он сказал.

Утро стояло серое, дул холодный ветер. Он спустился по другой стороне склона, скользя по мокрой траве. Пальцы онемели от холода, и он выронил мачете, которое до сих пор держал в руке. Он не стал поднимать его. Он видел, как лезвие, словно тело мертвой змеи, блестит среди сухих колосьев.

Человек спустился и стал искать реку, пробиваясь сквозь заросли.

Далеко внизу, среди цветущих можжевельников[85], пенит свои воды река, несет в тишине свое густое течение. Петляет, как змея, извивающаяся по зеленой земле. Бесшумно. Если уснешь там, рядом с ней, будет слышно твое дыхание, но не дыхание реки. Плющ спускается с высоких можжевельников и погружается в воду, скрещивает лапы и стелется паутиной, которую реке никогда не распутать.

Человек нашел реку по желтому цвету можжевеловой хвои. Он не слышал ее шума. Только видел, как она змеится в тени. Прилетели чачалаки[86]. Накануне вечером он видел, как они улетали вслед за солнцем, целыми стаями устремляясь к свету. Теперь солнце вот-вот взойдет, и они снова здесь.

Он трижды перекрестился. «Простите меня», – сказал он. И принялся за дело. Когда он дошел до третьего, слезы ручьями текли у него из глаз. А может, это был пот. Убивать тяжело. Шкура у человека прочная. Сопротивляется, даже если покорна внешне. И мачете затупилось. «Вы должны простить меня», – снова сказал он им.

«Он сел на песок на берегу, – сказал преследователь. – Сел здесь и долго не двигался. Ждал, пока прояснится небо. Но солнце не вышло ни в тот день, ни на следующий. Я помню. Это случилось в то воскресенье, когда у меня умер младенец и мы пошли хоронить его. Нам не было грустно. Я помню только, что небо было серое и цветы, которые мы несли, потускнели и завяли – им как будто не хватило солнца».

«Он сел там и стал ждать. Оставил после себя следы, лежбище в зарослях кустарника. От жара его тела, колодцем рухнувшего во влажную землю, осталась яма».

«Не надо было сходить с тропы, – думал человек. – По ней бы я дошел. Но это опасно – ходить там, где ходят все – особенно с той ношей, которую я взвалил на себя. Эту ношу, должно быть, видно каждому, кто посмотрит в мою сторону. С виду она, наверное, как большая опухоль. Я и сам так чувствую. Когда я почувствовал, что отрубил себе палец, это сначала увидели люди – и только потом я сам. Так и сейчас: хочу я этого или нет, на мне наверняка остался след. Ноша, которую я ощущаю всем телом. А может, я просто устал». Потом он добавил: «Не нужно было убивать их всех. Надо было остановиться на том, которого я должен был убить. Но стояла тьма, спящие тела не отличить друг от друга… С другой стороны, им дешевле будет хоронить всех разом».

«Ты устанешь раньше меня. Я дойду, куда ты хочешь дойти, прежде тебя, – сказал тот, кто шел за ним. – Я наизусть знаю твои повадки. Кто ты, откуда ты и куда ты идешь. Я приду раньше тебя».

«Нет, не здесь, – сказал человек, выйдя к реке. – Если перейти здесь, то потом, дальше, придется переходить еще раз, и тогда я, скорее всего, окажусь на этом же берегу. А мне нужно на ту сторону. Где меня никто не знает, где я никогда не был и обо мне никто никогда не слышал. Потом я пойду прямо, пока не дойду до места. Там меня будет не достать».

Мимо, оглушительно крича, пронеслась еще одна стая чачалак.

«Пойду дальше вниз. Здесь река виляет так сильно, что почти наверняка попадешь, куда не надо».

«Никто никогда не причинит тебя зла, сынок. Я здесь, чтобы защищать тебе. Поэтому я и родился раньше тебя, и мои кости окрепли раньше твоих».

Он слышал, как его голос, его собственный голос медленно льется у него из уст. Слышал, как звучит его голос – лживо и бессмысленно.

Зачем он это сказал? Теперь сын, наверное, смеется над ним. А может, и нет. «Может быть, он злится на меня за то, что я оставил его в одиночестве в наш последний час. Да, в наш. Потому что это был и мой последний час. Даже только мой. Он приходил за мной. Он искал не вас – один я был его целью. Это мое лицо он желал увидеть мертвым, измазанным в грязи, избитым и истоптанным до неузнаваемости. Сделать со мной то, что я сделал с его братом. Но я сделал это лицом к лицу, Хосе Альканси́я. Глядя в глаза ему и глядя в глаза тебе. А ты только плакал и дрожал от страха. Тогда-то я и понял, кто ты такой и как ты придешь ко мне. Я ждал тебя месяц, не смыкая глаз ни днем, ни ночью. Я знал: ты приползешь тайком, как гадюка. Но ты опоздал. И я тоже опоздал. Пришел позже тебя. Задержался на похоронах младенца. Теперь мне ясно. Ясно, почему цветы завяли у меня в руках».

«Не стоило убивать их всех, – думал человек. – Незачем было взваливать себе на спину такую тяжесть. Мертвые весят больше живых. Мертвые давят. Надо было потрогать каждого и найти на ощупь того самого. Я мог узнать его по усам. Да, было темно, но я нашел бы, как прикончить его прежде, чем он бы успел подняться. С другой стороны, может, оно и к лучшему. Плакать по ним будет некому, а я смогу жить спокойно. Главное – найти выход отсюда, пока меня не застигла ночь».

Человек вошел в узкую ложбину реки к вечеру. Солнце не выходило весь день, но свет пробивался сквозь облака и оставлял тени. Так он понял, что было уже за полдень.

«Ты в ловушке, – сказал тот, кто шел следом, а теперь сидел на берегу реки. – Тебе не выбраться отсюда. Сначала наделал дел, а теперь идешь к водопадам – там ты и падешь. Мне незачем идти за тобой. Ты вернешься, как только поймешь, что река загнала тебя в тупик. Я буду ждать тебя здесь. Проведу время с пользой: поупражняюсь в стрельбе, прикину, откуда лучше пустить в тебя пулю. У меня есть терпение, у тебя его нет – в этом мое преимущество. У меня есть сердце, которое бьется, обливаясь собственной кровью, а твое сердце размякло, прогнило и все покрыто плесенью. И в этом еще одно мое преимущество. Завтра ты будешь мертв. Или, может быть, послезавтра. Или через неделю. Неважно когда. Я подожду».