Хуан Габриэль Васкес – Оглянуться назад (страница 10)

Ее звали Лус Элена. Она была одной из четырех дочерей дона Эмилио Карденаса, уроженца Антиокии из зажиточной семьи, который без помощи родственников сделал состояние, основав фармацевтическую лабораторию ECAR – это был основной конкурент лаборатории дяди Фелипе. Лус Элена, которой едва исполнилось семнадцать лет, обладала куда большим безрассудством, чем можно было судить по ее платьям в цветочек, вездесущим бдительным родственницам и буржуазному происхождению. Фаусто не понимал, когда она успела столько всего прочесть: эта девчонка нахально рассуждала о Хуане Инес де ла Крус и Рубене Дарио, а родственники утверждали, что ей дали аттестат зрелости досрочно, потому что своими познаниями она ставила учителей в неловкое положение. Инес Амелия, младшая из четырех сестер, вспоминала, как однажды учительница испанского заболела перед самым уроком, замены не нашлось, и Лус Элена провела занятие по испанским романсам XIV–XV веков, ни разу не заглянув ни в какую бумажку. Дон Эмилио так ею гордился, что рисковал навлечь на себя гнев дочери – лишь бы похвастать ее талантами. Фаусто стал свидетелем такой сцены однажды в воскресенье, во время продолжительной послеобеденной беседы, когда его усадили на стул, на котором разве что не написано было: Претендент на руку и сердце. Над столом повисла недолгая тишина, и дон Эмилио ни с того ни с сего решил нарушить ее таким образом:

– Вот вы в этом разбираетесь, юный Кабрера. Скажите, вы слышали, как моя дочь читает стихи? Доченька, прочти нашему гостю стихи про солдатика.

– Не сейчас, папа.

– Это мои любимые, – сказал дон Эмилио, обращаясь к Фаусто. – А ты, Лус Элена, не заставляй себя упрашивать, это невежливо.

Она согласилась – не чтобы угодить отцу, а чтобы почувствовать на себе взгляд этого испанца, который и вправду разбирался в поэзии и прекрасно декламировал. Она встала, оправила платье и с хорошей дикцией прочла:

– Ах, солдатик, ах, солдатик, вы откуда к нам пришли?

– Сеньорита, сеньорита, возвращаюсь я с войны.

– Может статься, вам встречался мой супруг на той войне?

– Нет, сеньора, не припомню, да и как его узнать?

– Он высокий, белокурый арагонец-молодец,

и на шпаге неизменно носит вышитый платок.

Тот платок я вышивала, когда девочкой была;

шью теперь второй, управлюсь и – за третий я примусь.

– Тот, кого вы мне, сеньора, описали, пал в бою.

Его нынче в Сарагосу, в дом к полковнику везут.

– Я семь лет его прождала и еще семь лет прожду,

Приму постриг, коль не встречу на четырнадцатый год.

– Тише, тише, Исабелита, тише, тише, Исабель,

я ведь муж твой долгожданный, ты любимая моя.

Все за столом зааплодировали, и Лус Элена под внимательным взглядом Фаусто села.

– Обожаю этот народный романс, – сказал дон Эмилио. – Он притворяется другим мужчиной, чтобы испытать любовь своей жены. Прекрасно, верно?

– Прекрасные стихи, – тихо заметила Лус Элена, – только, по-моему, так с женами поступать нельзя.

Несколько месяцев спустя они объявили о помолвке, а еще через пару месяцев назначили дату свадьбы – как будто имели некую неблаговидную срочную необходимость. Оба не хотели пышной церемонии с кучей незнакомых людей и фотографами из газет, так что Лус Элена выбрала церковь Святого Сердца, обладавшую неочевидным преимуществом: в Медельине было две церкви с таким названием. Одна – в хорошем районе с чистыми улицами, где жили обеспеченные горожане, и любопытствующие посчитали, что свадьба состоится именно там, в то время как парочка конспираторов решила обвенчаться в другой, более темной и скромной, в самом неприглядном квартале. Когда Фаусто расписался под свидетельством, Лус Элена посмотрела на него язвительно и сказала:

– Наконец-то! Чего только не сделаешь ради автографа.

Был декабрь 1947-го. Следующие два года, пока Колумбия захлебывалась в крови враждующих партий, молодожены путешествовали по Латинской Америке с концертами. Эти гастроли стали медовым месяцем, который иначе они не могли бы себе позволить. Новости из Колумбии шли долго и доходили не все, но Фаусто навсегда запомнил, где его застало известие об убийстве Гайтана. Девятого апреля 1948 года он был в Кито и только что прочел со сцены стихотворение Лорки. Сообщалось, что Хуан Роа Сьерра, молодой розенкрейцер, безработный, параноик, подстерег Хорхе Элиесера Гайтана у выхода из конторы на углу Седьмой карреры и проспекта Хименеса и выстрелил в него три раза в упор. Эти выстрелы не только лишили жизни будущего президента Колумбии, но и дали старт войне, очень скоро поглотившей страну. Фаусто сказал Лус Элене:

– Дядя знал, что это случится.

Фаусто не видел, как в Боготе бушевали народные протесты, как на крышах Седьмой карреры стояли снайперы, как с террасы школы Сан-Бартоломе отстреливались священники, как мародеры били витрины и уносили лампы, холодильники и кассовые аппараты, как напротив собора горели перевернутые трамваи, как в арочных галереях у домов скопились за следующие три дня тысячи трупов, а близкие даже не могли выйти на улицу, чтобы опознать своих. Центр Боготы был разрушен, и только ливень погасил пожар, успевший пожрать целые здания. Языки этого пожара словно воспламенили остальную страну, запалили фитиль насилия. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Перу и Боливии, подчинявшиеся консерваторам полицейские ворвались в имение «Цейлон» в Валье-дель-Каука и убили сто пятьдесят человек, причем большинство сожгли. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Чили и Аргентине, двадцать два человека, слушавших политическую лекцию в Либеральном доме в Кали, были убиты консерваторами в штатском, и в отдаленных частях страны стали появляться первые комитеты сопротивления – поначалу это были просто вооруженные чем попало крестьяне. Подавлялось сопротивление жестко – в Антиокии, как Фаусто и Лус Элена узнавали из писем, тоже. Поэтому Фаусто страшно удивился, когда в Буэнос-Айресе Лус Элена вдруг сказала, что пора возвращаться в Колумбию. Но у нее оказался неопровержимый довод: она была беременна.

Серхио Фаусто родился 20 апреля 1950 года, на переломе века, в больнице Сан-Висенте-де-Пауль. Через два года родилась Марианелла. Фаусто впервые в жизни обрел что-то вроде финансовой устойчивости: он вел на радио «Голос Антиокии» невероятно популярную передачу «Гармония и грезы», и у него еще оставалось время сколачивать труппы экспериментального театра – в Медельине раньше о таком даже не слышали. У него были друзья, точнее даже закадычные приятели: врач Эктор Абад Гомес, журналист Альберто Агирре, художник Фернандо Ботеро и поэт Гонсало Аранго. Всем не исполнилось еще и тридцати, все стремились к большим свершениям. Каждый зарабатывал как мог, а собираясь, они пили самогон, спорили о политике и читали стихи. Тесть Фаусто, дон Эмилио Карденас, благодаря кулинарным талантам своей жены основал небольшое домашнее производство пасты, полубизнес, полухобби, и Фаусто подрабатывал тем, что на дребезжащем фургончике развозил по всему Медельину лапшу и собирал с клиентов оплату. Так ему удалось накопить на один из первых портативных магнитофонов, появившихся в Колумбии. Гонсало торжественно окрестил его тремя каплями самогона: «Нарекаю тебя „Голосом богов“, магнитофон!» Друзья души не чаяли в этом устройстве. «Это же мой голос, мой голос! – изумлялся Альберто, слушая запись. – Эта хреновина изменит мир!» Первым, что записали на магнитофон, стали стихи Мигеля Эрнандеса: Франко подверг их абсолютной цензуре, Эрнандеса не читали нигде в мире, и одного этого хватило, чтобы кружок Фаусто Кабреры сделал его своим идолом.

В свободное от развозки лапши время Фаусто выступал в небольших залах перед восторженной публикой, а Лус Элена неизменно сидела в первом ряду и шевелила губами в такт мужу, утверждавшему, что целиной торится дорога, тропка тянется за путником и никогда еще раз не пройти ему той тропой. Кроме того, он начал собирать актеров и ставить малоизвестные в Колумбии, но классические пьесы. Постановки вызывали интерес, обретали преданных поклонников. Массовых убийств, между тем, стало так много, что про них уже не писали в газетах. Фаусто вспоминал статью, которую ему когда-то показал дядя Фелипе, узнавал себя в упомянутом там иностранце, смотрящем на колумбийскую реальность, и задавался вопросом, почему все так равнодушно относятся к происходящему? Может, насилие касалось только деревенских, и потому городские воспринимали его как нечто слишком далекое? Положение так долго не улучшалось, что в конце концов произошло то, чего многие ожидали: в 1953 году подполковник Густаво Рохас Пинилья совершил государственный переворот, якобы намереваясь прекратить кровопролитие.

– Я же говорил, – сетовал дядя Фелипе. – Так, от диктатуры до диктатуры, и вся жизнь пройдет.

Через несколько недель он объявил родным, что переезжает в Чили. Никто его не понял: в Медельине он женился, у него была стабильная работа, он любил город – зачем куда-то ехать? Привязавшиеся к нему родители Лус Элены тоже недоумевали: что он забыл в Чили? Только Фаусто смутно догадывался, в чем дело: дядя Фелипе носил в себе вирус изгнания, вечно влекший его вперед, раз уж остаться на родине не суждено было. Из Сьюдад-Трухильо он переметнулся в Боготу, из Боготы – в Медельин, а теперь из Медельина, где жил с любящей заботливой женщиной, собирался переметнуться в Чили. «Понравится – останусь, – сказал он, – не понравится – вернусь. Как говорит моя жена: „Нет хуже поворота, чем тот, который ты пропустил“». К следующему году, когда правительство усилило пропаганду, дядя уже был в Чили.