Хосе Антонио Лусеро – Учительница из Севильи (страница 3)

– Ты поняла! – И она хлопает ее по ладошке.

Лали знает, что эту любовь у девочки никто не отнимет, и неважно, богатая или бедная жизнь ее ждет и будет ли чем прокормиться.

– Вот увидишь, теперь ты полюбишь математику, Рейита.

Этот взгляд Лали смогла когда-то зажечь у своих деревенских учеников: у маленького Хуанито, у Долорес, у Асусены – детей крестьян и батраков, которые ходили к ней на уроки с восторгом, будто на представление фокусника.

Ей вдруг вспоминается:

«А вы знаете, что картошка родом из Америки?»

Педрито, Хосе, Паскуаль – она до сих пор не забыла эти имена.

«А вы знаете, что у морской звезды утраченные лучи снова отрастают?»

И еще Роке, Хоакин, Рамон – те ребята, на которых она изливала весь свой энтузиазм учительницы на замену, только-только окончившей севильскую Нормальную школу, где готовили преподавателей начальных классов.

«А вы знаете, что Солнце – это тоже звезда, просто она к нам очень близко?»

Те, о ком она долго и подробно писала в своем учительском дневнике. «Сегодня Пакито пришел в класс голодный, я отдала ему свое яблоко». «Хосефа сегодня наконец-то научилась писать свое имя».

Тогда она верила, с убежденностью человека, которого посетило религиозное видение, верила, что образование – это самое мощное средство, способное изменить Испанию.

– Скорее, сеньо, пойдемте обратно в классную комнату. Теперь-то примеры у меня точно получатся! – радуется Рейита.

Тогда она в это верила.

– Идем, солнышко!

Как же давно это было.

2

В конечном счете каждый делает со своим прошлым то, что может. Точнее, почти каждый и единственное, что может. Оставляет его позади. Лали много раз пыталась так поступить, но с годами поняла, что не расстанется с делом, которое дается ей лучше всего на свете: учить, и неважно, в школьном классе или за обеденным столом богатого дома за двести песет в час.

– Надо было просить пятьсот, но сам знаешь, какая я, – признавалась она мужу.

Да, Клементе, ее муж, знал, какая она, и поэтому не укорял ее, напоминая, что ее знания стоят гораздо больше, чем жалкие двести песет в час, которые она могла бы заработать и с метлой в руке.

Наступает вечер. Добираться до дома – маленькой квартирки в районе Макарена на севере города – из района Лос-Ремедьос, куда она ездит давать уроки маленькой Рейес, Лали нужно на двух автобусах, с пересадкой. Она до сих пор чувствует во рту вкус торрихи, которую Эстер, конечно, не готовила сама, а купила в какой-нибудь кондитерской по соседству.

К ней подходит женщина с ребенком.

– Автобуса еще не было, сеньора? – спрашивает мать, тяжело дыша, заходит под козырек остановки и тянет сына за руку.

Лали качает головой. Она уже несколько минут ждет автобуса, первого на ее сегодняшнем маршруте. Женщина, удовлетворившись ответом, встает за ней и вздыхает. Лали с любопытством наблюдает за ребенком, который носится вокруг, размахивая маленькой машинкой.

– Луисито, осторожно, сейчас автобус придет.

Мальчик бегает с игрушкой, катает ее по всем плоским поверхностям, изображая крутые повороты. Наконец мать, заметив автобус – тот уже показался в конце улицы и выезжает на круговой перекресток с проспектом Аргентинской Республики, – призывает сына к порядку.

– Луис, ради Бога, ну заканчивай уже свои игры!

Ребенок, вытянув шею, восхищенно следит за приближением синего автобуса. Когда мальчик занимает свое место в очереди под козырьком, его глазки, похожие на стеклянные шарики оливково-зеленого цвета, встречаются с глазами Лали, которая заслоняется рукой от солнца.

От сильного и жаркого солнца.

– Любишь машины, да, Луисито? – улыбается она ему.

Мальчик кивает и краснеет. Вскоре пыхтящий автобус со скрипом тормозит у остановки. Лали поедет на нем, потом пересядет на другой. Автобус пересекает реку по мосту Ремедьос, открытому несколько лет назад, чтобы разгрузить мост Трианы. Генералиссимус собственной персоной торжественно открывал мост жарким июньским утром. Клементе ходил смотреть.

– Франко уже на ногах еле стоит, – воскликнул муж, вернувшись домой после церемонии.

Дорога домой занимает у Лали больше часа. Почему-то она все время обращает внимание на них, на этих Луисито, на маленьких детей, которых взрослые едва замечают, как будто они в этом мире не более чем массовка. Она роется в сумке, достает ключи и отпирает дверь.

Она кричит, как каждый вечер:

– Я дома!

Потом проходит по коридорчику с семейными фотографиями, макраме и морскими пейзажами до гостиной их маленькой квартиры. Тут ее ждет Клементе, он встает, приветствуя жену.

– Добрый вечер, милая!

Давным-давно Клементе ей сказал, что, если понадобится, он пойдет за ней, даже если будет рушиться мир, но мир пока так и не рухнул. Может быть, как раз поэтому, несмотря на то что прошло так много времени – тридцать пять лет, восемь месяцев и три дня, – он как будто по-прежнему стремится завоевать ее сердце.

Завоевать ее сердце.

– Как прошел твой день, Лали? Иди сюда, дай я тебя поцелую.

Их губы встречаются, аккуратно, робко, благопристойно.

– Ох, как же я устала, Клеме, – вздыхает она, расстегивая трикотажную кофту, в которой она утром немного замерзла, а днем запарилась.

– Как новая девочка?

В доме тихо. Дети уже давно живут отдельно, внуки приезжают только на выходные.

– Умненькая, но неуверенная в себе, – отвечает Лали, усаживаясь на диван перед купленным в рассрочку телевизором. – Сама себя стопорит, поэтому учителям с ней трудно. Мне кажется, родители на нее очень давят, отсюда и неуверенность. Бедняжка, в девять-то лет.

Он ехидно усмехается.

– Нынешние девятилетние не то, что в наше время, Лали. Теперь у детей много удобств.

Жена посмеивается.

– Мне бы таких, Клементе.

– Кого?

Она встречается с ним глазами и язвительно улыбается.

– Удобств, конечно, душа моя.

В девять лет Лали воспитывала младшую сестренку Исабелиту, а по ночам упорно училась читать, тайком зажигая свечу.

Клементе в девять лет работал в поле и ходил за коровами, которые его лягали, если он слишком сильно дергал за вымя. А дальше были лозунги раскалывающейся Испании, вскинутая в салюте рука, рубашка с расстегнутым воротом.

– А у тебя как день прошел, Клеме?

Он тоже вздыхает – каждый изображает, будто влачит свой крест, – и садится на диван рядом с ней.

– Хорошо, только – уф! – в больнице уже становится душно, представляешь?

Лали кивает. Да, весеннее солнце в этом году прямо-таки жарит. Хорошо, что в квартире Рейес есть современный вентилятор американской фирмы; правда, шумит он так, что им с ученицей казалось, будто над ними кружит стая птиц.

– Как говорится, если в марте как в мае…

Лали обычно не заканчивает поговорки, потому что предполагает, что собеседник и так знает вторую половину. Клементе кивает. Он работает санитаром в больнице Синко-Льягас в Макарене. Среди всего медицинского персонала нет никого, кто знал бы больницу лучше, чем он. Он устроился туда после войны, когда молодая пара обосновалась в Севилье после скромной и поспешной свадьбы.

Слухи, которые никто не мог проверить.

– Что у нас на ужин? – спрашивает он после паузы.

– Я овощной суп сварила, – отвечает Лали и поднимается с дивана.

Она направляется на кухню, а он смотрит ей вслед, любуясь покачиванием ее бедер. Через несколько минут она возвращается в гостиную с двумя глубокими тарелками, в которых приплясывают кусочки моркови и картофеля. С ее появлением муж убирает со стола вязаную скатерть и, перед тем как снова сесть, переключает телевизор на центральный канал.

Это их ежевечерний танец – скатерть, суп, телевизор, – танец любви, отточенный годами, со счетами за ипотеку и разговорами на диване.