Хосе Антонио Лусеро – Учительница из Севильи (страница 2)

И она больше не может сдерживаться. Ее ноги словно приросли к полу.

– Это несправедливо! – выкрикивает она. В висках пульсирует кровь, вены вздулись.

Но она еще долго не узнает ответов. Что она сделала? Почему именно она?

– Вы должны быть благодарны, сеньорита, что Испания дает вам возможность начать новую жизнь без преподавательской деятельности, – упрекает ее председатель и досадливо машет рукой в сторону выхода.

Да, она займется своей жизнью; будет примерной супругой, родит детей, станет ходить на мессу в двенадцать часов и танцевать по вечерам на празднике Святой Анны и на апрельской ярмарке.

– Не всем так повезло, как вам, – добавляет он.

Пройдет больше тридцати лет, прежде чем она попытается вернуть то, чего ее лишили.

Часть первая

Замена

1

Севилья, апрель 1972 года

Лали всегда это знала. Учить – все равно что разводить огонь.

– Представь себе, Рейита, – говорит она девочке, лукаво подмигнув, – что математика – это вкусный шоколадный торт.

Маленькая Рейес поднимает глаза от тетрадки на спирали и смотрит на учительницу, морща лоб. Потом несколько секунд раздумывает над этим странным сравнением, но в конце концов сдается.

– Как это – торт, сеньо?

Лали кивает. «Торт, – тихонько повторяет девочка, – шоколадный торт». Будто все станет понятно, если она почувствует вкус этого слова на кончике языка, похрустит им, словно карамелью. Но она только вздыхает и добавляет:

– Сеньо, если честно, я не понимаю, как это.

Девочка так обращается к Лали, «сеньо», хотя Лали на самом деле не ее учительница – просто начала несколько дней назад помогать ей после обеда с уроками, которые задают в строгой частной школе.

– Мне дали о вас хорошие рекомендации, – сказала ей Эстер, мать Рейес, отвергнув нескольких кандидаток.

Лали кивнула женщине – высокий пучок, золото, виднеющееся в скромном вырезе платья, дворянская фамилия, – полагая, что Эстер, по-видимому, говорила с Марипили, матерью того мальчика, который благодаря Лали чудесным образом не остался на второй год в восьмом классе.

– Моя Рейес очень умная, – продолжала мать, гладя девочку по голове. – Но она отвлекается и витает в облаках. К тому же у нее недавно было первое причастие, и она в последнее время немного нервная. Сами понимаете, дети.

Да, Лали прекрасно понимала, что такое дети и как найти подход к их уму, где порой, кажется, скрывается Лабиринт с голодным Минотавром.

Эстер похвасталась:

– Она у нас на врача пойдет, знаете ли. Но у нее трудности с математикой.

При слове «математика» Рейес на секунду скорчила гримасу, которую успела заметить только Лали. Девочка была в школьной форме с клетчатой юбкой, на шее висел крестик, а забавные хвостики были идеально ровно перевязаны бантиками.

– Значит, хочешь стать доктором, да, Рейита? – спросила ее Лали.

Девочка подняла взгляд, невинный и бесхитростный, который, как у каждого ребенка, скрывает тайну человечества.

– Да, сеньо, – ответила она робко, после того как мать ее подтолкнула.

Женщины рассмеялись, услышав это спонтанное «сеньо», и, возможно, поэтому мать оставила без внимания, что Лали, не спросив, уместно ли это, назвала ее дочь уменьшительным именем, больше подходящим маленькой цыганке из района Триана.

– Ну что ж, вот и договорились, – заключила Эстер, наконец убежденная. – Когда вы сможете приступить, Эулалия?

Сейчас, в классной комнате маленькой Рейес, Лали отодвигает в сторону тетрадь с задачами и примерами, выведенными красивым каллиграфическим почерком выпускницы католической школы, и просит девочку встать из-за стола.

– Оставь пока тетрадку, карандаш и ластик, Рейита. Пойдем со мной.

Рейес удивленно смотрит на нее. Лали берет ее за руку и ведет к выходу из классной комнаты. Они проходят по длинному коридору на кухню.

Как обычно, днем больше никого нет дома.

– У нас что, будет полдник, сеньо? – с любопытством спрашивает Рейес. – Мама мне не разрешает перебивать аппетит.

Лали открывает холодильник и рассматривает полки.

– У вас есть шоколад?

Через несколько секунд она восклицает: «Ага!» – и достает из холодильника хрустальную вазочку, в которой лежит несколько торрих[1], видимо, оставшихся от вчерашнего десерта.

– Торрихи тоже подойдут.

Рейес смотрит на вазочку с волнением человека, который собирается совершить нечто запретное. Мама дает ей по маленькому кусочку торрихи за раз, да и то только потому, что сейчас Великий пост.

– Мы будем есть торрихи?

Учительница снова смотрит на нее с озорной улыбкой, с детской веселостью, неподобающей, неуместной или по крайней мере неожиданной для шестидесятилетней женщины.

– Если ты не проболтаешься маме, я тоже ей не скажу. Договорились? – спрашивает она девочку, доставая с полок тарелки и приборы.

Рейес кивает, хотя и не понимает, почему учительница предлагает ей этот странный уговор.

– Но сперва давай-ка я тебе объясню, что такое математика на самом деле, хорошо?

Лали снимает хрустальную крышку с вазочки, выпуская наружу ароматы корицы и меда, аккуратно подцепляет вилкой одну торриху и кладет на тарелку.

Кажется, что она имеет дело с каким-то опасным химическим реагентом, а не с десертом.

– Как я тебе уже говорила, Рейита, нужно просто представить, что математика – это вкусная торриха. Посмотри на нее хорошенько. Чтобы она у нас получилась вот такой нежной и мягкой, надо смешивать ингредиенты строго по рецепту. Так вот, числа в математике – как ингредиенты нашей торрихи. Ну, ты знаешь, хлеб, молоко, сахар, корица… Когда мы их складываем и вычитаем, умножаем или делим, от наших действий зависит, получится торриха помягче или пожестче и какая будет на вкус. Тебе понятно, солнышко?

Рейес кивает, увлеченная удивительным объяснением учительницы.

– Кажется, да, сеньо.

К экзамену на звание учителя, который Лали сдала незадолго до войны, она написала эссе по педагогике, где цитировала Анхеля Льорку, Марию Монтессори и Георга Кершенштейнера и предлагала целый ряд таких педагогических приемов.

– Но на этом все не кончается, Рейита, – продолжает учительница. – Вот у нас есть ингредиенты, а как же их смешать? Если сделать это как придется, у нас может получиться не торриха, а размазня, верно?

Она смотрит на Рейес и снова по-детски смеется.

– Конечно! – хихикает девочка вместе с ней. – Как в тот раз, когда мы с мамой пекли кекс и забыли положить дрожжи, да?

– Именно так! – кивает Лали, отрезая два кусочка торрихи. – Нам нужны инструкции, чтобы мы точно знали, что надо делать, понятно?

Она дает кусочек девочке, которая в ту же секунду засовывает его в рот и принимается торопливо жевать.

– Как вкусно! – говорит она с набитым ртом.

– В математике такие инструкции – это формулы. Можно сказать, что формула – как рецепт: она помогает нам правильно выбрать действия, например, чтобы приготовить вкусную торриху. Нарезать хлеб ломтиками, подогреть молоко с сахаром, смолоть корицу, взбить яйца…

Когда она преподавала в деревенской школе, Лали приносила в класс самые разные вещи, чтобы помочь ученикам понять материал. То лече фрита[2], то гаспачо с острым перцем, то инструменты в плетеной корзинке. Приходилось что-то придумывать каждую неделю. Книги книгами, но лишь немногие из этих ребят умели читать и писать.

– Математика есть во всем, что мы видим вокруг, Рейита, – продолжает она, пока они вдвоем по кусочку доедают торриху. – Ты состоишь из миллионов клеток, и в твоем теле содержится рецепт, по которому тебя сделали папа с мамой. И воздух тоже состоит из маленьких частиц, а вместе они образуют такой состав, которым мы можем дышать. Математика – это не примеры, не скучные таблицы умножения и деления. Математика объясняет все на свете.

Рейита молчит, задумчиво разглядывая пустую тарелку, на которой осталась только капелька меда.

И наконец ее лицо озаряется.

– Теперь поняла, сеньо! – восклицает она, ловя взгляд учительницы, и на щеках у нее появляются красивые ямочки. – Складывать, вычитать и умножать – это как готовить десерт!

И этот взгляд.

– Именно так, Рейита!

Взгляд, который Лали столько раз видела: детские глазки, загоревшиеся любовью к знаниям.