Хороший Человек – Перерождение (страница 10)

— Попытка номер двести тридцать четыре.

Спустя восемь тысяч смертей, я забыл, что такое время: сутки, месяцы, годы — все было стерто. Осталась только цель: убить муравья. И, пожалуй, именно она держала меня в этой бесконечной петле.

Я прошёл через всё. Отрицание, гнев, торг, депрессию и, наконец, — принятие. Хотя, если быть честным, началось все не сразу. Отрицание пришло только спустя восьмисот смертей. Тогда, я перестал верить во всё происходящее, а главное даже в собственное существование. И начал убивать себя снова и снова, надеясь, что хотя бы смерть от собственной руки станет последней.

Тысячи смертей спустя пришёл гнев. Я шёл на муравья голыми руками, с криками, с ненавистью, с отчаянием. Злившись и на самого себя, что выливалось в перерезанное горло и желание смерти за собственную беспомощность.

После полутора тысяч смертей пришел торг. Я готов был верить в Бога, Будду, Аллаха, Дьявола — в кого угодно, лишь бы это закончилось. Пытался даже договориться с муравьём, отрезал себе конечности, оставлял их как жертвоприношение, надеясь, что он пощадит. Он не щадил.

Потом пришла депрессия. Настоящая, вязкая, чёрная. С ней, моим главным врагом был не муравей, а я сам. Из восьми тысяч смертей половина пришлась на депрессию. Она полностью поглотила меня. Большинство из них в этом периоде были на моей совести. Одно дело — гибнуть в клешнях твари, подсознательно веря в чудо. Совсем другое — обрывать нить собственного существования, не веря уже абсолютно ни во что. Я научился умирать молча. Без боли. Без эмоций.

Именно тогда я начал понимать своё тело. Боль стала лишь сигналом, мог вонзить в себя меч, отрезать руку или ногу — и при этом не моргнуть. Я выживал после смертельных ранений, если удар приходился не в сердце или не отсекал голову. Даже пронзенный кинжалом череп, заживал, если извлечь клинок. Отрезанные конечности срастались заново, если прижать их к ране в течение пятнадцати минут. Методом проб и ошибок я вывел приблизительное время: триста пятьдесят секунд для руки, четыреста тридцать — для ноги, двести пятнадцать — для пальцев. Глубокие раны заживали за девяносто секунд, неглубокие — за тридцать.

Также голод и жажда — исчезли. Я мог есть, пить, ощущая вкус, но какой-либо сытости не было. И к своему удивлению, обнаружил, что даже собственная плоть на вкус не так уж и отвратительна.

Да, я стал своим собственным подопытным. Не от любопытства — от отчаяния.

Сейчас я был на двухсотой попытке фазы принятия. Ни одна из них не закончилась успехом, но, по крайней мере, я больше не убивал себя.

Раньше мне казалось, что бессмертие — это дар, который невозможно возненавидеть, что человек не способен устать от жизни. Но теперь, когда я действительно стал бессмертным… на самом деле, ничего не изменилось. Сейчас, я больше не задаюсь вопросом: Что ждёт меня потом? — ведь ответ известен. Итог всегда один и тот же.

Однако обстоятельства, в которых я оказался, заставляют смотреть на всё иначе. Жизнь и раньше мне не казалось прекрасной, однако сейчас перестал что-либо от нее ощущать. И вряд ли когда-нибудь что-то сможет изменить это ощущение. По сути, я умер давным-давно — умер как человек. Осталась лишь оболочка и разум, который продолжает существовать просто потому, что не может иначе.

И поэтому смысл моей жизни предельно ясен. Для меня он— в самой жизни, точнее, в её непрерывном течении. Она продолжается, независимо от того, задаюсь ли я вопросами, ищу ли ответы или просто плыву по течению. Она идёт и будет идти, и это то единственное, на что я никак не могу повлиять. По крайней мере, такой вывод я сделал сейчас. Хотя почти уверен — это лишь очередная вера, хотя бы во что-то. Но она помогает мне идти вперёд и принять, что жизнь — это жизнь, а я — это я. И решил, что это будет та правда, что работает для меня сейчас. А в будущем найду новую — ведь, что я понял, так это то, что одного конкретного ответа нет и не будет ни на что.

Добравшись до подземного города, тут же принялся рыть очередной ров. Когда-то здесь стояло множество, хоть и примитивных, но домов, теперь же — лишь груды пыли и камней, заваленные разложившимися трупами, большую часть которых были моими. Всё вокруг было в руинах, а от города, что и осталось только название.

Мой план по убийству муравья был до смешного прост: вырыть ров, положить мечи и копья, накрыть всё щитами из замка, оставив между ними просветы для атаки. Затем — отрезать часть руки и оставить её на щитах в качестве приманки, подняться наверх, проложив кровавый след, отрезав оставшуюся руку, после чего спуститься и начать привлекать монстра громкими звуками. Привлечённый шумом и запахом плоти, муравей выйдет и остановится прямо надо мной, где я проткну его брюхо.

Так было двести тридцать четыре раза. И каждый раз — провал. Но теперь, я знал его движения, осознавал как он вдавливает лапы в землю перед рывком, понимал в какой момент напрягается его тело и как меняется его рёв за долю секунды до атаки. Сам муравей стал куда больше, чем при нашей первой встрече. Но вместе с этим — медленнее. Его тело росло и тяжесть собственной массы стала играть против него, однако самое главное, его раны затягивались куда дольше моих.

До этого плана мне пришлось пройти через многое. Борьба с самим собой оказалась тяжелее всего. Одно дело — убить себя или отрезать конечность сейчас. Раньше же это было психически невозможно: шок, потеря сознания, страх и невыносимая боль. Теперь же, я отношусь к этому как к рутине, а та боль, от которой падал в обморок, сейчас кажется пустяком.

— Пора, — безэмоционально сказал я.

Я достал меч и отрезал часть руки. Без звука. Без дрожи. Кровь хлынула на землю, облив все щиты. Оставив на них свою приманку, направился наверх, оставляя за собой кровавый след. Поднявшись к уже отмеченному месту, отрезал оставшуюся руку и кинул ее вперёд.

— Ужин подан.

Развернувшись, я неспешно начал спускаться вниз. Каждый шаг отдавался в груди тяжестью, однако совсем не из-за дрожи. Оказавшись у рва, я начал бить мечом по щиту и звук эхом прокатился по всей пещере. И тут же ответом на это, стал знакомый, низкий рев.

— Хорошо.

В эту же секунду скользнул в ров и взял копье лежащие там. Началось ожидание. Гул становился всё громче, стены дрожали, а топот твари разносился по всей пещере. Раньше бы в этот момент меня сковал страх, паника бы парализовала тело, а разум помутился. Но теперь — ничего. Ни страха, ни волнения, лишь холодная пустота. Каким бы ни был исход, я буду жить. Все эмоции, что раньше кипели во мне, испарились.

Наконец муравей появился. С нашей первой встречи он вырос вдвое, откормленный моей бесконечной плотью. Стал ли он страшнее? Возможно. Но теперь это не имело никакого значения, бояться его я разучился давным-давно.

Сделав несколько шагов к приманке, муравей навис над моим укрытием. Его брюхо, покрытое старыми шрамами и свежими ранами, заслонило свет кристалла. В тот же миг я вонзил в него первое копьё. Второе. Третье. Оглушительный визг ударил по ушам, из которых тут же хлынула кровь. Но я не останавливался и всадил очередное копьё. Муравей завыл и начал судорожно топтаться, так что пещера задрожала от его шагов, а рёв только усиливался. Копья, торчавшие в его туше, зацепили щиты и откинули их в сторону. Его тяжёлые ноги чуть не топтались на мне, и я как только мог уворачивался от этих слепых ударов. В очередной раз увернувшись от его гигантской клешни, схватил меч и, подпрыгнув, вонзил клинок в брюхо муравья, а затем рванул вперёд, распоров все его тело.

Выскользнув из-под муравья, я обернулся. Он смотрел прямо на меня и в его глазах виднелась, то что в моих читалось слишком часто — смерть. Он почти не шевелился, лишь дрожал и истекал зеленой жидкостью, а из разорванной туши выпадали внутренности. Через пару секунд муравей рухнул, подняв плотную тучу пыли, но при этом его глаза всё ещё были на мне.

— Восемь тысяч сто пятьдесят три. Один, — прошептал я.

Медленно подойдя к нему, я был готов поставить точку в нашей бесконечной дуэли.

— Прощай.

Взмах и меч вошел ему прямо в глаз. Тело дёрнулось в последней судороге, раздался хриплый звук, но почти сразу он затих. Я стоял над ним. Без радости. Без ненависти. Мы были всего лишь животными, убивающими, чтобы выжить. Единственное различие между нами заключалось в том, что я был обречён жить вечно.

Несколько минут царила мертвая тишина. Я молча стоял над поверженным соперником и наблюдал его последние секунды жизни. И когда, пылевая мгла осела, вытащил клинок из его глаза.

— Давно я этого не делал, — тихо сказал я себе.

Я спокойно поднес лезвие к своей шее и одним резким движением срубил голову.

Глава 10. Свет

Переродившись, первым же делом подошёл к своему счётчику смертей и сменил тройку на четверку. Затем, закрепив на поясе очередной меч, я поднял кристалл и развернулся лицом к проходу.

— Пора домой, — тихо сказал я, сделав шаг в темноту.

Впервые за долгое время эти слова не вызвали горькой усмешки, однако внутри царила пустота.

Где-то глубоко под всеми этими слоями прожитых смертей и боли, возможно, пряталось слабое чувство удовлетворения — ведь муравей был мёртв. Но эта победа казалась ничем. Будто ничего не изменилось. Ни счастья, ни печали — лишь странное глухое осознание того, что я снова убил сам себя. Пускай это было не от отчаяния, а из необходимости, дабы воскреснуть целым, смерть от собственной руки остаётся смертью, и мне бы хотелось обходиться без этого.