Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 44)

Тем ученым каталонцем на самом деле был Рамон Виньес, книготорговец и популяризатор культуры из Барранкильи, основатель журнала Voces (1917–1920), испанский эмигрант, профессор, драматург, рассказчик. Его книжный R. Viñas & Co., замечательный культурный центр, сгорел в 1923 году, но в Барранкилье его до сих пор считают одной из легенд карибского побережья Колумбии. Интеллектуал-республиканец, он эмигрировал в Южную Америку, проехав через Францию. На новом месте он занялся преподаванием и написанием статей и стал наставником целого поколения, получившего известность как «Группа Барранкильи» (Альфонсо Фуэнмайор, Альваро Сепеда Самудио, Херман Варгас, Алехандро Обрегон, Орландо Ривера Фигурита, Хулио Марио Санто Доминго и Гарсия Маркес). Однажды, очень странным для меня утром на автовокзале Барранкильи я попросил таксиста отвезти меня по следующему адресу: улица Сан Блас, между Прогрессо и 20 де Хулио. Librería Mundo. По пути он сообщил мне, что наименования улиц давно изменились, навел справки и выяснил, что я имел в виду 35-ю улицу между Каррера, 41 и Каррера, 43. Туда мы и отправились. Книжный магазин Librería Mundo Хорхе Рондона Эдерича, где в сороковые годы собиралась легендарная группа интеллектуалов, – духовный наследник R. Viñas & Co., обращенного в пепел двумя десятилетиями ранее. По прибытии я обнаружил, что и его уже не существует. Это было очевидно, но об этом не подумал ни Хуан Габриэль Васкес, который рассказал мне о нем, ни я сам. Там должен был быть книжный магазин, но его не было, потому что он уже давно существовал только в литературе:

В любом случае осью, вокруг которой крутились наши жизни, была книжная лавка «Мундо», в двенадцать дня и в шесть вечера, в самом многолюдном квартале улицы Сан Блас. Херман Варгас, близкий друг владельца, дона Хорхе Рондона, убедил того устроить предприятие, которое через небольшое время превратилось в центр объединения журналистов, писателей и молодых политиков. Рондону не хватало опыта в делах, но он быстро обучился, с энтузиазмом и щедростью, которые превратили его в незабываемого мецената. Херман, Альваро и Альфонсо были его советниками в заказах книг, особенно новинок из Буэнос-Айреса, чьи издатели начали переводить, печатать и распространять в массе литературные новинки со всего мира после Второй мировой войны. Благодаря им мы могли читать в то время книги, которые другим образом не попали бы в город. Издатели воодушевились клиентурой и добились того, чтобы Барранкилья вновь стала одним из самых читающих городов, после очевидного перерыва, с тех пор как перестала существовать легендарная книжная лавка дона Рамона. Прошло немного времени с моего приезда, когда я вступил в то братство, которое ждало как посланников небес странствующих продавцов аргентинских издательств. Благодаря им мы стали ранними обожателями Хорхе Луиса Борхеса, Хулио Кортасара, Фелисберто Эрнандеса, английских и североамериканских романистов, хорошо переведенных командой Виктории Окампо. «Как ковали одного мятежника» Артуро Бареа было первым вселяющим надежду посланием из далекой Испании, замолкшей после двух войн[113].

Так говорит Гарсия Маркес в «Жить, чтобы рассказывать о жизни» об этих двух книжных, одного из которых он не видел, а второй мог посещать; оба они слились воедино в виртуальности его шедевра. В сети я не нашел ни единой фотографии Ramо́n Viñas & Co. или Librería Mundo (лавки «Мундо») и теперь понимаю, что этой книге задавали ритм поиски, которые велись в материале письменном и в имматериальности экрана, – этакий синтаксис ухода и возвращения, последовательный и прерывистый, как сама жизнь. Какое удовольствие получал бы Монтень от заблуждений поисковиков, от их способности порождать ассоциации, связи, плодотворные заблуждения, аналогии. Сколько бы узнал из них его последователь Альфонсо Рейес, о котором рассказчик первой части «Диких сыщиков» говорит: «Рейес мог бы быть моим убежищем. Читая только его или тех, кого он любил, можно было бы быть бесконечно счастливым». В «Книгах и книготорговцах античности» мексиканский мудрец отмечал:

Пергамент был долговечнее и дешевле папируса, но он не был легко воспринят в книжной торговле. <…> Все античное производство книг предпочитало эту легкую и элегантную форму, а увесистость и грубость пергамента вызывали некое неприятие. Гален, великий врач II века н. э., полагал исходя из гигиенических соображений, что из-за своего блеска пергамент вредит глазам и утомляет их больше, чем матовый и мягкий папирус, не отражающий света. Юрист Ульпиан (скончавшийся в 229 году н. э.) рассматривал как юридическую проблему вопрос о том, следовало ли считать книгами кодексы из тонкого или обыкновенного пергамента, указывавшиеся в завещаниях, – этот вопрос даже не возникал, когда речь шла о папирусах.

Почти два тысячелетия спустя медленный переход от бумажного чтения к чтению цифровому вновь делает актуальными эти периодически возникающие споры. Теперь мы задаемся вопросом, являются ли экран и излучаемый им свет более вредными для зрения, чем электронные чернила. Или должен ли предусматривать закон, чтобы после смерти человека его наследники получали наряду с книгами и виниловыми пластинками, компакт-дисками и жесткими дисками песни и тексты, купленные их родителями вне прямой связи с материальными носителями. Или вредны ли телевидение или видеоигры для детского и подросткового воображения, потому что они стимулируют его рефлексы, но угнетают умственную деятельность и прививают жестокость. Как писал Роже Шартье в «Писать и стирать. Письменная культура и литература в XI–XVIII веках», в Кастилии времен Золотого века было дано определение опасности, которую представляет собой художественная литература для читателя, причем главным литературным выражением этого социального страха был «Дон Кихот»: «В XVIII веке дискурс приобретает медицинские черты и выстраивает патологию избыточного чтения, которое рассматривается как индивидуальное заболевание или коллективная эпидемия». В ту эпоху недуг связывался как с возбужденным воображением, так и с телесной неподвижностью: угроза носит как умственный, так и физиологический характер. Придерживаясь этой линии, Шартье исследует дебаты, разгоревшиеся в XVIII веке вокруг традиционного чтения, прозванного интенсивным, и чтения современного, которое определяется как экстенсивное:

Согласно этому делению, предложенному Рольфом Энгельсингом, интенсивный читатель имел дело с ограниченной совокупностью книг, которые он читал и перечитывал, запоминал и декламировал, слушал и знал наизусть, передавая следующим поколениям. Такой способ чтения нес на себе сильный отпечаток сакральности, подчиняя читателя авторитету текста. Экстенсивный читатель, появляющийся во второй половине XVIII века, очень от первого отличается: он читает множество книг, новых, преходящих, поглощая их жадно и быстро. Он смотрит на них отстраненно, критическим взглядом. Так на смену общинному, уважительному отношению к написанному пришло чтение непочтительное и непринужденное.

После сотен лет текстуальности наш способ чтения, неотделимый от экранов и клавиатур, представляет собой интенсификацию этого расширения на информационных и познавательных аудиовизуальных платформах и ведет к политическим последствиям. Утрата способности концентрироваться на одном-единственном тексте подразумевает обретение яркого спектра, иронической и критической отстраненности, способности связывать и истолковывать единовременные явления. Тем самым она означает освобождение от властей, которые сковывают чтение, десакрализацию деятельности, которая на настоящем этапе эволюции человека уже должна быть почти что естественной: читать – это все равно что ходить, дышать, это что-то, что мы делаем не задумываясь.

В то время как приверженцы апокалиптических сценариев снова и снова повторяли заезженные доводы, ссылаясь на уже не существующие миры, вместо того чтобы признать, что постоянные изменения суть неизменный двигатель Истории, книжные магазины Fnac заполнялись видеоиграми и телесериалами и многие книжные запускали в продажу брошюры, посвященные видеоиграм и телесериалам, наряду с электронными книгами и устройствами для их чтения. Потому что, когда тот или иной язык перестают считать модой или веянием, он становится ведущей тенденцией и, вероятнее всего, испытает процесс художественного усложнения, который в конце концов приведет его на полки книжных магазинов и библиотек и в музейные залы. Как культурный продукт. Как художественное произведение. Как товар. Презрение к возникающим языкам и к мейнстриму довольно распространено в мире культуры, где, как и в других сферах, господствуют мода, эго и экономика. Бо́льшая часть книжных, которые я упоминаю в этой книге, культивируют представление о некоем сообществе, классе, все еще остающемся уделом меньшинства, хотя, к счастью, уже миллионы и миллионы человеческих существ получили к нему доступ. Мы являемся расширенной версией тех избранных людей, которых Гёте увидел в итальянской книжной лавке. Это представление, как и все прочие, определенно укоренено в экономике, пусть и кутается в одежды более или менее элитарного образования. Нам не следует обманываться: книжные магазины – это культурные центры, легенды, места для бесед и споров, где завязывается дружба и даже рождается любовь, отчасти под влиянием их псевдоромантического наследия. Пусть их возглавляют читатели-дилетанты, любящие свою работу, или же интеллектуалы, издатели и писатели, осознающие себя частью истории культуры, в первую очередь это все-таки торговые предприятия. И их владельцы, зачастую являющиеся харизматичными книготорговцами, вынуждены выступать и в роли руководителей, выплачивающих зарплаты своим сотрудникам и следящих за соблюдением их трудовых прав, в роли боссов, менеджеров, предпринимателей, блестяще разбирающихся в лазейках трудового законодательства. Один из самых эмоциональных и искренних текстов, собранных в «Улице Одеон», как раз связывает свободу с покупкой книги: