Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 42)
– Сердечно благодарю, – произнес я холодным тоном, оставил книгу, которую все покупают, потому что ее обязательно нужно прочитать, лежать себе там, где она лежала, и тихо удалился, не произнеся больше ни слова.
– Темнота! Невежа! – долетели до меня слова по праву раздосадованного книгопродавца, брошенные мне в спину[102].
Прохожий швейцарца Вальзера, следуя указаниям каталонского режиссера, в любом книжном района Боэдо смеется с аргентинским акцентом над общепринятыми нормами, над литературой, подчиненной критериям прибыли, над абсурдностью культурного мира. Периферийные центры и центральные периферии, упраздненные границы, переводы, переезды из города в город, квантовые скачки, межкультурные взаимодействия: добро пожаловать в любой книжный.
Ту же непростую связь между периферией и центром, которую я, сам того не замечая, ощущал, когда заходил в Rogés Llibres и Robafaves, букинистический и антикварный книжный и книжный, где продавались новинки, можно установить между книжными центра Барселоны и теми, что определяют лицо ее предместий. Первым барселонским магазином, куда я попал, был Gigamesh, и вскоре я начал исследовать магазины комиксов и научной фантастики и приключений, окружавшие его тогда и окружающие теперь, словно инопланетная язва, с годами расползшаяся по окрестностям бульвара Сан-Хуан. Орбита этого невозможного центра, который занимают Laie, Documenta, Altaïr, Alibri, La Central и многие другие книжные, лежит близко, по ней можно пройти. До конца 2015 года нужно было просто пересечь Борн, район, где отсутствуют книжные магазины, чтобы оказаться на одном из углов Барселонеты в Negra y Criminal, почти пятнадцать лет находившемся в управлении Пако Камарасы. Теперь осиротевших районов стало два. Книжные мимикрируют под районы, в которых располагаются: такой магазин мог существовать только посреди рыбацких домов, а в Грасиа, что в пятнадцати минутах ходьбы от Триумфальной арки, Taifa и остальные тридцать книжных можно представить только в контексте
Во втором круге, внешней стороне орбиты, находятся другие барселонские книжные, обретающие популярность в последние годы. Здесь я имею в виду, например, книжный магазин и ресторан +Bernat на улице Буэнос-Айрес, рядом с площадью Франсеска Масиа, которым руководит Монтсе Серрано и который определяет себя как «культурный склад» – берлогу Энрике Вила-Матаса с тех пор, как он переехал в этот район. Или Llibreria Calders с его пианино и вечно насыщенным графиком на улице Парламент в районе Сан-Антони. Или Nollegiu в Побленоу, превращенный Шави Видалом тоже в важный культурный центр. Или Malpaso, он находится близко от мексиканского ресторана и от одноименного издательства и встречает тебя девизом, звучащим как приглашение: проходите и читайте. К счастью, это не единственные книжные, которые, развиваясь вдали от центра города, создают городскую ткань. Ведь, хотя важно сохранять оси, вдоль которых располагаются книжные, такие как популярная улица Порт-Альба, с подачи Массимо Гатты получившая прозвище «Чаринг-Кросс-роуд Неаполя», или элегантная площадь Спёй и прилегающие к ней улицы в Амстердаме, ведь они сами по себе ценное наследие, демократический город представляет собой сеть общественных и частных библиотек и больших и маленьких книжных магазинов – так осуществляется диалог между читателями центра и читателями периферии.
Иногда во время прогулки я оказываюсь на улице Льибретериа, бывшем Декуманусе в Барцино[104], где находится магазин ремесленных изделий Papirvm и La Central при Музее истории города, одном из тех мест – к числу которых относится и книжный в подвале Колледжа архитекторов, – где Барселона хранит архивы своей памяти. В 1553 году было основано религиозное братство «Сант-Жерони делс Льибретерс»[105]. Если святого Лаврентия, одного из первых казначеев Церкви, считают покровителем библиотекарей, потому что он занимался классификацией документов, то святого Иеронима, одного из первых литературных негров Церкви (он сочинял письма папы Дамасия I), почитают как покровителя переводчиков и книготорговцев. Святой Лаврентий, который в некоторых легендах отождествляется с таинственным персонажем, сокрывшим Святой Грааль, чтобы защитить его от уничтожения, умер мученической смертью, будучи сожжен заживо на решетке в предместье Рима. Каждый год 10 августа реликварий, где хранится его голова, выставляется в Ватикане для поклонения – не знаю, только ли библиотекари ему поклоняются. Святой Иероним, напротив, стяжав славу переводчика, удалился в Вифлеем, где, живя в пещере, в своих писаниях подвергал нападкам европейские пороки и бил себя камнем в знак покаяния. Изображают его обычно с лежащей перед ним Вульгатой, то есть Библией, переведенной им с древнееврейского (сам он был знатоком древнегреческого и латыни), с черепом, символизирующем vanitas[106], и с этим камнем, который, как утверждают злые языки, он использовал в качестве никому доселе не известного средства перевода: он бил себя и Бог ipso facto[107] раскрывал ему латинское соответствие еврейского слова.
Твой город проникает в книжные магазины через витрины и шаги покупателей – пространство-кентавр, не до конца частное и не полностью общественное. Город входит и выходит из книжного, поскольку один невозможно понять без второго, вследствие чего тротуары перед входом в Pequod или в Negra y Criminal субботними вечерами или утром по воскресеньям заполняются людьми, которые приходят сюда выпить стакан вина или поесть мидий, приготовленных на пару. И книги о Барселоне входят во все книжные города, потому что это место, естественным образом им принадлежащее. А когда романы, очерки, биографии и поэтические сборники, которые горожане трогали и держали у себя, начинают стареть, то возвращаются в город, на рынок Сан-Антонио, в букинистические магазины или в тот книжный пассаж с уралитовой крышей, что находился в глубине Лос Энкантес[108], где прохожий обнаруживает в себе коллекционера, антиквара, старьевщика.
По воскресеньям на рынке Сан-Антонио или в дни работы Лос Энкантес книжное измерение города особенно чувствуется. Но есть один день в году, когда во всех своих уголках он воспроизводит то ощущение, которое вынес отсюда Дон Кихот: город дышит печатным словом. Инициатором Дня испанской книги был валенсиец Висенте Клавель, еще в молодости осевший в Барселоне и владевший издательством Cervantes: заручившись поддержкой Книжной палаты и министра труда, каталонца Эдуарда Ауноса, он добился того, что его проект в 1926 году, в самый разгар диктатуры Примо де Риверы, превратился в королевский указ. Хотя замысел заключался в том, чтобы поддержать испаноязычную книжную культуру на всех уровнях администрации и привлечь все библиотеки и все города Испании к участию в торжествах в той или иной форме, с самого начала произошла поляризация между народными празднованиями в Барселоне и академическими и институциональными мероприятиями в Мадриде. Гильермо Диас Плаха отмечал в статье, написанной после смерти Клавеля:
Почти полвека спустя указ остается в силе с одной-единственной поправкой, внесенной в 1930 году (указ от 7 сентября), согласно которой дата, изначально назначенная на 7 октября (за два дня до той, что можно прочесть в свидетельстве о крещении Сервантеса), переносится на 23 апреля, достоверную дату его смерти. Из-за этих соображений исторической точности в Барселоне День книги совпадает с Днем святого Георгия. Обратив на это внимание, Густаво Хили заметил Клавелю: «Неважно. Розы святого Георгия будут цвести всегда. А вот память о Сервантесе мы рискуем потерять». Прошедшие годы показали, что сочетание двух этих дат в барселонском праздничном календаре оказалось удачным. Город графов, безусловно, опережает всю Испанию по масштабу и укорененности Дня книги.
В 1930 году издатели стали выпускать новые книги на каталонском языке ко Дню святого Георгия (Сант-Жорди), и общественность начала проникаться этим праздником, в то время как в Мадриде предпринимались первые шаги для организации собственной Книжной ярмарки в другое время. В остальных частях страны День Сервантеса тоже постепенно приходил в забвение. Гражданская война парализовала издательское дело, а франкизм запретил каталонский язык и уничтожил книжные палаты, объединив их воедино в рамках Национального института испанской книги. Лишь в пятидесятые годы День книги в Каталонии снова обрел значимость. В 1963 году с официальным заявлением выступил Мануэль Фрага Ирибарне, министр информации и туризма, который настаивал на необходимости поощрять литературу на каталонском языке [sic!]. На обложке La Vanguardia Española от 23 апреля 1977 года (15 песет), рядом с фотографией запруженной людьми улицы, были напечатаны на каталонском стихи Жозепа Марии де Сагарры: «La rosa li ha donat gaudis i penes / i ell se l’estima fins qui sap a on; / i amb ella té més sang a dins les venes / per poder vèncer tots els dracs del mо́n»[109]. С 1964 года, благодаря Первому латиноамериканскому съезду книжных ассоциаций и палат, 23 апреля стало Днем книги во всех испано– и португалоязычных странах, а с 1996 года это еще и Всемирный день книги и авторского права. Возможно, потому, что 23 апреля скончались не только Сервантес и Шекспир, но и другие писатели с мировым именем, такие как Гарсиласо де ла Вега, Эухенио Ноэль, Жюль Барбе д’Орвильи и Тереса де ла Парра.