Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 28)
Она стала образцом для «Нацистской литературы в Америке» – книги, написанной Боланьо вдали, в Европе. Нет ничего труднее, чем оценивать сложность: Ибанес Ланглуа защищал Неруду и Парру, двух отцов поэта Боланьо, и дал толчок карьере Рауля Суриты, в чьих строках, написанных на небесах[68], виден след одиозного Рамиреса Хоффмана. Не будет преувеличением рассматривать все творчество Боланьо как попытку осмыслить судьбу собственной библиотеки, разоренной, уничтоженной, вновь воссозданной, где потерь столько же, сколько приобретений. Библиотеки, отрезанной от него расстоянием, которое не позволяло ему правильно оценить происходившее в Чили, но вместе с тем наделяло необходимой ясностью и критичностью ума для чтения между строк. Библиотеки, пострадавшей в переездах и восстановленной в европейских книжных. В одной статье из сборника «В скобках» мы читаем:
С другой стороны, я не припомню и того, чтобы отец дарил мне какую-нибудь книгу, хотя как-то раз мы зашли в книжный и он по моей просьбе купил мне журнал с длинной статьей о французских поэтах. Все эти книги, включая журнал, вместе со множеством других книг потерялись в ходе моих путешествий и переездов, или я их кому-то одолжил и больше не видел, или продал, или подарил. Тем не менее есть одна книга, о которой я помню не только когда и где я ее купил, но и час, в который я ее купил, кто меня ждал на улице у книжного, чем я занимался той ночью, счастье (совершенно иррациональное), которое я испытал, взяв ее в руки. Это была моя первая купленная в Европе книга, и она до сих пор хранится в моей библиотеке. Речь идет о «Поэтических произведениях» Борхеса, которые были выпущены издательством Alianza / Emecé в 1972 году и которых уже не найти было в продаже. Я купил эту книгу в Мадриде в 1977 году и, хотя поэтическое творчество Борхеса было мне небезызвестно, начал читать ее в ту же ночь и не мог оторваться до восьми утра, словно чтение этих стихов было единственным возможным для меня чтением, единственным чтением, которое могло отвлечь меня от прежде необузданной жизни, и единственным чтением, которое могло заставить меня размышлять, потому что в природе поэзии Борхеса есть ум, есть храбрость и отчаяние, то есть единственное, что побуждает размышлять и благодаря чему поэзия остается живой.
Нет идеологических сомнений. Нет нравственных подозрений. Борхес просто не принадлежит революционной традиции, но это не умаляет его ценности. Он менее проблематичен, чем Неруда. В «Советах ученика Моррисона фанатику Джойса» Боланьо и А. Г. Порта настойчиво говорят о книжных магазинах Парижа: книжный как проводник политического чтения (герой читает в ней El Viejo Topo[69]), книжный как приглашение нравственному вуайеристу («Мне всегда нравились витрины книжных. Изумление, испытываемое от того, что, глядя сквозь стекла, находишь последнюю книгу самого большого м*дака или самого косноязычного из отчаянных»), книжный как красота сама по себе («Я побывал в двух или трех самых красивых книжных, которые когда-либо видел»). Одним из них, хотя это и не уточняется, был, по-видимому, Shakespeare and Company. Его ремейк. Из посещения рождается мысль снять Ulises на Super-8:
Париж. Места, где жил Джойс. Рестораны, Les Trianos, Shakespeare and Company – Left Bank Facing Notre-Dame[70] (хотя это не тот же самый. Первоначальный книжный располагался сначала в доме номер 8 по улице Дюпюитрен, а затем, с лета 1921 года, в доме 12 по улице Одеон).
В «Бродяге во Франции и Бельгии», одном из рассказов из сборника «Шлюхи-убийцы», герой по имени Б ходит по букинистическим магазинам Парижа и в одном из них, на улице Вье-Коломбье, обнаруживает «старый журнал “Луна-парк”». Имя одного сотрудника, Анри Лефевра, «вдруг вспыхивает подобно спичке в темной комнате»; он покупает журнал и выходит на улицу, чтобы потеряться, как до него поступили Лима и Белано. Другое имя вспыхивает на странице, которую я пишу: имя Berthe Trépat[71], которое Бруно Монтане и он выбрали для журнала, отпечатанного ими на ротаторе в Барселоне в 1983 году. Вспышка длится не очень долго, но ее оказывается достаточно для того, чтобы мы увидели некоторые традиции писателей и книготорговцев, некое родство, объединяющее историю литературы и историю книжных, то есть историю культуры. Они как географический разлом, как дрожание – между свечой и ночью, между маяком и ночным сводом, между далекой звездой и темной болью.
Грамши, Троцкий, Мандель, Ленин и, разумеется, Маркс. В 1976 году ветер переменился, а эти книги продолжали продаваться. А что было делать продавцам книг? Уничтожать то, что было деньгами, деньгами, которые им было нелегко заработать? Они клали их под прилавок и продавали тайком. Многие из-за этого пропали.
9. Париж без мифов
Теннесси Уильямс жаловался на недостаточную сексуальную верность марокканских парней, в которых он влюблялся, пока они с Труменом Капоте бродили по улицам в поисках наслаждений, предлагаемых этими прекрасными подростками.
В 1996 году режиссер и писатель Эдгардо Козаринский выпустил игровой документальный фильм «Танжерские призраки», повествование в котором велось на французском и арабском языках. Его герой – переживающий кризис писатель; он приезжает на африканский берег, следуя как за призраками американскими, уже появлявшимися в нашей книге, так и за французскими, придавшими когда-то
Документальная составляющая фильма – о тех, кто пережил ту якобы золотую эпоху, которую мы внезапно начинаем воспринимать как смутное время. «Здесь, в этой библиотеке, – говорит Рашель Мюйаль о Librairie des Colonnes, – побывали все». И тут же делится историей, наверняка рассказанной уже много раз: «Я увидела Жене и Шукри за чашкой кофе; когда к ним подошел чистильщик обуви и спросил, не хочет ли кто-нибудь начистить ботинки, Хуан Гойтисоло вытащил пятисотфранковую купюру. Дело было за пару лет до его смерти». Три современных легенды в одном образе, который, как кажется, только владелица книжного хранит нетронутым. «Я не испытываю никакой ностальгии по “интернациональному Танжеру”, это была жалкая эпоха», – говорит Шукри в интервью, включенном в фильм. Боулз плохо отзывается о Керуаке и остальных битниках. А Хуан Гойтисоло рассказал мне, что никогда не бывал в Танжере одновременно с Жене. Рашель Мюйаль также утверждала годы спустя, что я ошибаюсь. Фильм Козаринского лежит в одном из чемоданов, с которыми я путешествую, это копия на видеокассете, уже не воспроизводимая. Как знать, кто прав, если вообще возможно быть правым? Каждая легенда переживает когда-то возрождение.
Взгляд автора «Хлебом единым»[72] на этот «золотой иностранный легион» особенно интересен. Для Шукри, отягощенного экономической зависимостью от Пола Боулза (Боулз помог ему написать первую книгу и перевел ее на английский, открыв тем самым доступ к международному рынку), Жене был не более чем мошенником. Не только потому, что его нищета была смешной в сравнении с нищетой марокканцев, о которой так жестко рассказал сам Шукри в своих автобиографических книгах, но и потому, что Жене не знал ни слова по-испански, вследствие чего его рассказы о преступности в Барселоне или в некоторых кругах в Танжере всерьез воспринимать нельзя. Боулза Шукри окрестил «узником Танжера»: тот провел свои последние годы, валяясь на диване, и, по мнению Шукри, на самом деле не соприкасался с окружавшей его арабской культурой. Достаточно лишь прочитать письма Боулза, чтобы заметить, что, хотя физически он находился в Марокко, его культурные запросы действительно сосредоточивались на Соединенных Штатах – по мере старения все сильнее. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что приток англосаксонских писателей придавал городу литературный флер, хотя их, как и самого Боулза, не занимало глубокое исследование марокканского общества. В статье 1958 года под названием «Миры Танжера» он писал, что «город, как и человек, когда узнаешь его глубоко, почти всегда предстает в разных обличьях», но для такого познания нужно время. И никогда в последующие сорок лет он не считал, что найденного им времени было достаточно. В 1948 году он писал Джейн из танжерского отеля Ville de France: «Мне по-прежнему нравится Танжер, быть может из-за ощущения, будто я нахожусь на грани, которую однажды перейду».
«Пол Боулз. Узник Танжера» начинается так: «Какой абсурд. Ничто не кажется мне более абсурдным, чем эта раздутая ностальгия по былому Танжеру и эти воздыхания по его прошлому, когда он был международной зоной». Но я при этом не могу не задаться вопросом, почему на самом деле Шукри пишет эту книгу или ее близнеца «Жан Жене и Теннесси Уильямс в Танжере»? Не таится ли под его обличительным порывом подспудная уверенность, что на