Хорхе Борхес – Собрание Сочинений. Том 4. Произведения 1980-1986 годов. (страница 33)

Гончар, заранее взвесивший цвет и форму.

Наборщик, бьющийся с этой неблагодарной страницей.

Пара, читающая заключительные терцины одной из песен.

Тот, кто гладит спящую кошку.

Кто искупает или пытается искупить причиненное зло.

Кто благодарит эту землю за Стивенсона.

Кто предпочтет правоту другого.

Вот кто, каждый — поодиночке, спасает мир.

СИНТО

Убитого горем может спасти пустяк — малейшее отвлечение памяти или вниманья: вкус плода, вкус простой воды, лицо, возвращенное сном, первый ноябрьский жасмин, не знающий устали компас, книга, с потерей которой уже смирился, сердцебиенье гекзаметра, маленький ключ от входной двери, запах книг и сандала, старое название переулка, краски географической карты, блеснувшая этимология, ровно обстриженный ноготь, позабытая дата, бой полночных курантов или внезапная боль. В культе синто — восемь миллионов богов, тайком бродящих по миру. Эти нехитрые божества осеняют нас. Осенят — и растают.

ЧУЖАК

В святилище дремлет меч.

Я, один из священников храма, его никогда не видел.

Другие общины почитают бронзовые зеркала или камни.

Думаю, в давние годы их выбирали за редкость.

Говорю совершенно открыто: синтоизм — самый свободный из культов.

Самый свободный и самый древний.

У нас есть старинные письмена, которых уже не видно.

Исповедовать синтоизм могут даже олени и росы.

Он учит трудиться как должно, но не предписывает морали.

Не утверждает, что каждый ткет себе свою карму.

Не устрашает мукой и не подкупает наградой.

Его приверженцы вправе идти за Буддой или за Иисусом.

Он почитает Императора и умерших.

Верит, что человек после смерти становится богом и охраняет близких.

Верит, что дерево после смерти становится богом и охраняет деревья.

Верит, что соль, вода и музыка очищают.

Верит, что божества неисчислимы.

Утром нас посетил старый поэт, слепой перуанец.

Сидя на галерее, мы делили с ним ветер из сада, запах сырой земли и песнь пернатых божеств.

Через переводчика я толковал ему нашу веру.

Не берусь судить, что он понял.

Западные лица — как маски, по ним ничего не заметишь.

Он обещал, вернувшись в Перу, вспомнить нашу беседу в стихах.

Выполнил ли, не знаю.

Не знаю, сойдемся ли снова.

НИХОН

По томику Рассела я представляю себе теорию множеств, Mengenlehre, где существуют и действуют бесконечные величины, исчерпать которые не в силах даже бессмертный, трать он на их исчисление за вечностью вечность, и чьи призрачные династии зашифрованы буквами еврейского алфавита. В этот тончайший из лабиринтов мне не ступить вовек.

По определениям и аксиомам, тезисам и короллариям я представляю себе бесконечную субстанцию Спинозы, наделенную бесконечным числом качеств, среди которых — пространство и время, так что стоит произнести или просто задумать слово, и в бесчисленных незримых мирах независимо друг от друга произойдут бесчисленные события. В этот тончайший из лабиринтов мне не ступить вовек.

По нагорьям, избравшим, вслед за Верленом, оттенки, а не цвета^{91}, по письму, источающему учтивость и не ведающему преувеличений, по садам, где вода и камни значат не меньше, чем зелень, по рисованным тиграм, в которых сквозит не тигр, а какой-то древний прообраз, по дороге чести, «бусидо», по памяти, бредящей клинками, по мостикам, рассветам и храмам, по музыке — роду безмолвья, по чуть слышно шепчущим толпам я представляю себе твой облик, Япония. В этот тончайший из лабиринтов…

Году в 1870-м в гарнизоне Хунина объявились степные индейцы, никогда не видевшие ворот, дверной колотушки, ставней. Они смотрели вокруг, касались этих диковин, таких же далеких от них, как от нас — Манхэттен, и навсегда возвращались в родную глушь.

ТАЙНОПИСЬ

Безмолвно — дружелюбная луна