Хольм Ван Зайчик – Дело о полку Игореве (страница 13)
Судья Ди, подкравшись совсем неслышно, мягким прыжком взлетел Богдану на колени. Обнюхал руку минфа и, независимо отвернувшись, улегся. Богдан осторожно погладил его, к чему Судья отнесся, в общем, терпимо.
– Котик… Да, так вот. Младший сын, вполне благополучный, в возрасте, когда надевают шапку[34]. Старшему под тридцать, давно живет своей жизнью, в прошлом году занял видную должность в Сибирском улусе. Сейчас спешно выправляет траурную отставку… Блестящий, ничем не замутненный послужной список верного сына страны. Спокойная, счастливая семейная жизнь.
– И вдруг ни с того ни с сего – в окно… – задумчиво проговорил Баг, подливая другу горячий чай. – Чертовски подозрительно. – Он достал сигарету. – Кот тебе не мешает?
– Нет, – улыбнулся Богдан, – он такой… уютный.
Судья Ди лениво сверкнул на Богдана зеленым глазом.
Установилось молчание.
– Относительно резкой смены точки зрения на налоговую челобитную ничего не удалось выяснить? – осторожно спросил Баг.
Богдан отрицательно качнул головой. Потом сказал:
– Взял да и сменил. Вот и все.
– А бывшие единомышленники?
– Удивились, – нехотя проговорил Богдан, поглаживая Судью Ди, который тем временем совсем расслабился у него на коленях: свесил лапы и стал издавать подобное гудению трансформаторной будки мурлыкание. – Один перестал обмениваться с ним поклонами… Иные пришли в восторг от его искренности. Вот и все… Для сторонников челобитной – большая победа, конечно. Дан народовольцев стараниями Ртищева теперь почти весь за положительное голосование.
Баг промолчал.
– Чего-то мы не понимаем… Что-то пропустили.
– Или еще не нашли? – Баг поднялся и медленно прошелся по комнате. – Или не там ищем?
Баг помолчал сызнова. Потом сказал без улыбки:
– Вот я тебе сейчас смешное расскажу. Мой сосед, Елюй, – помнишь?
– Как не помнить? Это которому ты в свое время стул седалищем расколотил в назидание…
– Именно. Он, кажется, окончательно заучился. Мы с ним гимнастику вместе делали, а после смотрю – он вроде побеседовать хочет. Ну ладно, думаю… Так он говорит, только что новости по телевизору показывали… Елюй их, оказывается, всякий раз смотрит, заинтересовался пару седмиц назад политикой – хотя, казалось бы, накануне экзаменов-то какая политика? Ну, Гуаньинь с ним. И вот сегодня он услыхал, что приятеля моего по Асланiву, блаженного суфия Хисм-уллу, нынче ночью задержали за нарушение общественного спокойствия. Тут, неподалеку, в Утуновом Бору. В Александрию, говорит, спешил, ехал на попутных повозках, заодно водителей вразумлял… на свой манер. Водители, конечно, подали жалобу.
– Понимаю их! Насколько я помню то, что ты о нем…
– …Составили членосборный портрет, а тут и сам Хисм-улла в пригороде появился… Его под руки – а он говорит, видение, говорит, мне было, нестроение в столице начинается… И тут кадр, Елюй сказал, сменили, и пошло про новостройки. Но он-то со мной не про суфия поговорить хотел, просто к слову вспомнил о нестроении – все, мол, одно к одному. Он про Ртищева поговорить хотел.
Богдан подобрался.
– И что он знает о Ртищеве?
– Вот то-то и оно. Сказал, странно, что только один Ртищев самоубийством жизнь покончил. Представляешь? Я, конечно, удивился, спрашиваю: да что ж тут странного? Наоборот, странно, когда благополучный человек в полном расцвете сил, истово служащий родной стране, вот так с собой поступает.
– И что Елюй тебе ответил?
– О, я же говорю: заучился наш сюцай! – Баг махнул рукой. – Конечно, перед экзаменами такое напряжение, кто хочешь заговариваться начнет… От смертной, дескать, обиды в этой стране любой русский вполне может покончить с собой. Вот так вот. Я, честно сказать, растерялся. Совсем не о том с ним говорить думал… Но спрашиваю: в каком смысле? А он: русские-де в Ордуси самые несвободные, их все гнетут и унижают, видишь ли. Для величия и единства Ордуси они постарались и продолжают стараться больше всех – а где благодарность? Пора, мол, их освободить. И он, Елюй-то, все для этого сделает.
– От кого освободить? – поинтересовался Богдан. – И потом… Елюй – разве русский?
Баг пожал плечами:
– Конечно, нет! Просто какая-то нелепица. Я его о том же спросил. Извините, мол, сюцай, но вы-то из Ханбалыка, древнего рода, так откуда ж вы это взяли? А он в ответ: знает, мол, прочитал. Что же до его собственной национальности, то какая разница? Ему, мол, удивительно немного, что я задаю подобные вопросы… ведь русский – это не национальность, это особое состояние души. Понял, драг еч? – Баг несколько искусственно рассмеялся.
– Ну и ну! – пробормотал Богдан, поправляя очки. – И где твой сосед такого начитался?
– Извини, я не успел выяснить – с минуты на минуту тебя ждал. По-моему, он перезанимался просто, под надзором-то Судьи Ди. Этот с любого три шкуры сдерет.
Кот на коленях у Богдана, сообразив, что речь идет о нем и о его наставнических способностях, поднял голову, открыл пасть и протяжно, жутковато зевнул.
– И потом… Я вот представил тебя, такого обиженного, понимаешь, такого угнетенного… Ты же, как я мыслю, русский?
– Конечно, вполне, – бесхитростно ответил минфа Оуянцев-Сю.
– Обижаешься на меня, нерусского? Или, скажем, на… не знаю… На Раби Нилыча твоего?
– Угу, – проговорил Богдан. – Каждый вечер зубами скрежещу. Полночи ворочаюсь, спать не могу от угнетения.
– Вот-вот! У меня настроение – три Яньло, а все ж таки, понимаешь, чуть не засмеялся. Только кивнул для вида. Мало ли у молодежи завихрений. Посвободней стану – буду уделять ему побольше внимания. Парень он хороший, хоть и с закидонами… – Баг был излишне многословен, говорил в несвойственной для себя расплывчатой манере, и Богдан понял наконец, что друг не решается о чем-то сказать таком важном, о чем промолчать совершенно невозможно, и потому, сам того не сознавая, тянет время.
– Так и что? – несообразно перебив друга, спросил Богдан.
Баг осекся.
– Да ты понимаешь… – проговорил он, глядя в сторону. – Под конец Елюй мне коротенько и небрежно, как о вещи само собой разумеющейся, сообщает: я уверен-де, что такие самоубийства только начинаются. И тут ты в дверь позвонил.
Некоторое время друзья молчали.
– Типун ему на язык! – в сердцах выругался Богдан потом и тут же испуганно перекрестил себе рот. – Прости Господи…
На столе запиликал телефон.
– Да, Лобо. Слушаю. Да… Где? Понял. Еду. Ничего не делайте. – Баг положил трубку. – Ну вот, – сказал он Богдану. – Елюй накаркал.
Баг остановил цзипучэ[35] на углу улицы Крупных Капиталов и Лекарского переулка. Отсюда хорошо была видна цепочка вэйбинов, отсекающая толпу от огромной серой спасательной подушки, вздувшейся до уровня первого этажа, – страховка на случай падения.
– Не могу сказать, что мне это нравится, – сказал Баг, глядя сквозь лобовое стекло на снимателя и осветителей с телевидения, развертывающих свои приборы напротив места грядущих событий. – Ну что, пойдем, еч?
Богдан молча кивнул, поправил шапку-гуань. На душе было мерзко: вчера ночью боярин, сегодня – еще один подданный вибрирует на кромке карниза, вот-вот прыгнет.
Вышли.
От оцепления отделился начальник отряда вэйбинов квартальной управы Бурулдай Худов – невысокий, почти квадратный молодец среднего возраста – и уверенной рысью устремился к ним. Подбежал. Вытянулся уставным порядком.
– Драгоценный преждерожденный Лобо, докладываю! Полчаса назад дворник пятнадцатого дома выразил испуг, что на крыше кто-то стоит и не уходит. Мы связались с преждерожденным есаулом Крюком, каковой повелел позвонить вам, а мы тем временем распорядились, чтоб никого сюда не пускали и чтоб подушку подвезли. Личность установлена: соборный боярин Гийас ад-Дин. Живет в этом же доме. На четвертом этаже.
– Хорошо, – похвалил Баг, про себя удивившись поведению Крюка: насколько Баг есаула знал, тот примчался бы сам. Однако Крюка нигде видно не было. – Вольно. Пошли.
«Опять боярин, – потрясенно думал Богдан, с трудом удерживаясь, чтобы не пуститься бегом. – Это что же творится такое, пресвятая Богородица?»
Худов шагал рядом.
Вблизи оказалось, что толпа не так и густа: немногие ордусяне в отчий день бродили по улицам; в основном то были, скорее, жители окрестных домов.
На широком карнизе пятого этажа выкрашенного в зеленое дома с белой лепниной между двух окон недвижно стоял, вжавшись в стену и раскинув руки, рослый человек в темном халате и с непокрытой головой.
– Так все полчаса и стоит? – вглядываясь, спросил Баг.
– Так точно! Не пошевелился ни разу! – отвечал бравый Бурулдай. – Не положено! Не положено! – замахал он руками на устремившегося к ним тощего юношу в варяжской ветровке и с микрофоном. Юноша отступил.
– По какому поводу он туда залез-то? – вглядываясь в боярина Гийас ад-Дина, поинтересовался Баг. – Как он это объясняет? Хочет чего? Или кто-либо вынудил?
– Он, драгоценный преждерожденный Лобо, никак не объясняет. Одно окно там на лестницу выходит, так я высунулся спросить, что, мол, случилось, а он молчит, не отзывается.
Богдан сокрушенно покачал головой.
– Мы вызвали пожарных, у них лестница, чтоб снять…
Баг нахмурился.
– И как вы себе это представляете? – Повернулся к Богдану. – Вот что, драг еч, ты тут постой, а я пойду, достану боярина.
– Может, лучше пожарных подождать?