Холли Ринглэнд – Восьмая шкура Эстер Уайлдинг (страница 8)
– Ты уже написал что-нибудь?
– Нет, – ответил Том и поспешно добавил: – Но напишу.
– Да мне все равно.
Интересно, подумала Эстер, остался ли еще пунш.
– Я так понимаю, ты тоже не собираешься ничего писать?
– Нет. – Эстер фыркнула и отбросила от лица прядь жестких от лака волос. – Чтобы написать об Ауре, мне не хватит всех тетрадей мира.
Том мягко посмотрел на Эстер и попросил:
– Расскажи мне о ней.
Эстер почесала нежный рубец на запястье.
– Если хочешь, конечно, – прибавил Том.
Эстер помнила, что значит дружить с Томом. Помнила, как деликатно он соблюдал ее границы. Он всегда соблюдал ее границы.
– Аура любила эту старую березу, – прошептала Эстер и смущенно добавила: – Но ты и так знаешь эту историю.
– Расскажи еще раз. – У Тома на глазах выступили слезы. – Хочу послушать.
Из-под навеса раздался перебор гитар:
Эстер сделала глубокий вдох.
– Мы были подростками. Мне тринадцать, а Ауре, значит, шестнадцать. Мама как раз собралась расширить свое тату-производство. Помнишь?
– Помню.
– Она подумывала переделать этот уголок, но тогда пришлось бы срубить березу. Аура взбесилась. Мы все знали, что ей дорого это дерево, но тут она просто с катушек слетела. И в знак протеста начала составлять список фактов.
– Потрясающий был список, – улыбнулся Том.
– Да уж. – Эстер вспомнила, как Аура ходила за Фрейей по пятам по всей Ракушке, читая вслух то, что она узнала о березах; ее голос дрожал от страсти, гнева и веры в свою правоту: «Кора серебристой березы обновляется так же, как человеческая кожа. В дикой природе серебристые березы редко растут поодиночке: они легко размножаются семенами и растут, как правило, рощами. Каждое дерево дает кров и пищу сотням живых существ». И так – каждый день. Каждый день битва между мамиными татуировками и рассказами Ауры начиналась снова.
– Я знаю, на кого бы я поставил. – Том взглянул на березу.
Эстер улыбнулась.
– Самый убойный аргумент она предъявила как-то вечером, за ужином. Объяснила наконец, что когда она за год до всей этой истории попала в больницу с аппендицитом, то очень боялась операции. А Эрин объявила ей, что береза будет ждать ее. Рассказала, что у народов Восточной Европы серебристая береза почитается как средство от печалей: надо высказать дереву душевную боль, обнять его – и береза заберет все твои горести. А потом сбросит вместе с корой, как ненужную кожу. Все меняется: ты, твоя боль, дерево. – Эстер взглянула на березу, бледный ствол которой светился в вечерней темноте. – Тем вечером за ужином Аура поделилась, что после выписки из больницы у нее появился ритуал – рассказывать истории этой березе. Поэтому дерево было ей так дорого. Береза забирала ее печаль и страхи и сбрасывала их с корой, серебристой, как шкура тюленя. Вот почему Аура называла ее Деревом шелки. Мама тогда, я помню, побелела.
– Аура любила рассказывать истории про шелки, – задумчиво сказал Том.
– Да. Она по ним с ума сходила, сколько я себя помню, – прошептала Эстер.
Эстер и Аура свернулись рядом в креслах-подушках. Они в библиотеке начальной школы. На коленях у девочек раскрыта большая книжка со сказками. Ланч-боксы они пристроили рядом. Держа в одной руке половину вегетарианского сэндвича, Аура медленно читает, водя пальцем по строчкам, чтобы Эстер успевала за ней.
– Жители островов Северной Атлантики рассказывают о шелки – полулюдях-полутюленях, способных принимать человеческий облик. В самых известных легендах говорится о том, как шелки в полнолуние выходят из моря, сбрасывают шкуру и оборачиваются женщинами. Какой-нибудь любопытный рыбак крадет и прячет шкуру одной шелки, отчего ей приходится семь лет прожить с ним. Рыбак обещает вернуть шкуру, но медлит. Шелки находит шкуру сама. Набросив ее на себя, она снова оборачивается тюленем и возвращается в море.
Аура замолкает и, едва дыша, поворачивается к Эстер. Глаза у той широко раскрыты от восторга.
Эстер взглянула на небо. Звездный свет лился на березу, нежные ветки которой шевелил вечерний бриз.
– Она всегда была тюленем, а я – лебедем.
– И о чем Аура рассказывала Дереву шелки? – спросил Том, но тут же покачал головой. – Прости. Не говори, не нужно.
– Да ладно. – Эстер пожала плечами. – Наверное, обычную подростковую чепуху. Ее вера оказалась заразной. Через несколько дней после того, как Аура рассказала нам про Дерево шелки, мама возвращалась вечером из студии – и увидела нас. Аура привела нас с папой к березе, и мы говорили коре о своих бедах. Аура – что какие-то придурки в школе не дают ей жить спокойно. Я тоже кое о чем рассказала. Помню, как папа улыбнулся маме, когда она нас заметила: мол, нам ее – Ауру – не одолеть… А потом уже мама обнимала березу, а папа с Аурой плакали. Сильное было зрелище, но такая уж у меня семья.
– А что с планами Фрейи насчет расширения производства?
– Она о них больше не вспоминала.
Том усмехнулся и чуть погодя сказал:
– В этом что-то есть.
– В чем?
– В идее, что Дерево шелки способно забрать у человека его боль. Потому что деревья и правда как будто умеют чувствовать боль другого дерева.
Эстер скептически нахмурилась.
– Нет, все так и есть. Если какому-то дереву грозит опасность, оно может через корневую систему оповестить об этом другие деревья. Те примут сигнал и ответят. Если, например, коре Дерева шелки угрожают насекомые, оно посылает сигнал бедствия соседям, и их кора начнет вырабатывать особое химическое вещество, вроде репеллента. Так что не исключено, что в любимых Аурой народных сказках о березах имеется рациональное зерно.
Эстер взглянула на Тома: несмотря на сумрак, на его лице читалось сострадание. Том как он есть: взять у Эстер то, чем она с ним поделилась, внимательно рассмотреть это что-то, важное для нее, и вернуть ей – но уже чуть светлее, чем было. Оказывается, такую доброту трудно переносить. Эстер шутливо толкнула его локтем в бок.
– Ты чего? – спросил Том.
– Ничего.
Оба молча смотрели в темное небо.
– Твой отец всегда был таким. Хорошим, – произнес наконец Том.
Эстер взглянула на него.
– Живо представляю себе, как Джек рыдает, обнимая березу, которую его дочь назначила Деревом шелки, – пояснил Том. – Он всегда такой. Одной своей добротой всему добавляет нежности и чуда. Надо же, учил нас, десятилетних, искать будущее среди звезд. – Том покачал головой.
Эстер улыбнулась. Ей вспомнилось, как Джек в футболке Космоклуба спускается к Звездному домику. За ним хвостиком следуют Эстер и Том. Джек указывает им на участки неба, где можно увидеть созвездия.
– А знаешь, он все еще со мной.
– Кто?
– Знак Космоклуба. Когда мне хреново, я вспоминаю про десять тысяч галактик в песчинке. Никто из моих знакомых не рассказывал десятилеткам таких историй. – Том взглянул Эстер в глаза и откашлялся. – Иногда мне кажется, что в детстве Джек сходил мне за отца. Как ему в голову пришло рассказывать нам про космос? Про будущее?
– Тебя травили в школе, – напомнила Эстер.
– Да уж. А ты завидовала Ауре, потому что она растет быстрее. Я помню, как ты злилась на время: почему оно не может поторопиться? Ты бы тогда поспевала за Аурой. Была бы в точности как она.
Оба улыбнулись, но Эстер, не выдержав, закрыла лицо руками.
– Эстер! – Том потянулся поддержать ее. – Зря я это сказал. Да еще в такой вечер. Мне и то тяжело… не знаю, как ты все это выносишь.
Сердце Эстер застучало в такт синтезаторным басам
Эстер оглядела костюм Тома, его волосы, зачесанные назад и присыпанные тальком. Вспомнила текст приглашения: «…любые воспоминания об Ауре, какой она была в те годы, или то, что нравилось вам самим».
Ей вспомнился вечер, когда их, девятилетних, приняли в Космоклуб. Джек затеял этот клуб с еженедельными заседаниями, чтобы отвлечь Эстер от болезненных переживаний: Ауре исполнилось двенадцать, и она начала отдаляться от сестры. Еще Джек позвал в клуб Тома – лучшего друга Эстер. После церемонии они поставили любимое кино Эстер, «Парня-каратиста», и съели по тарелке вегетарианских гёдза[26], приготовленных мамой Тома. Потом, когда Том изображал мистера Мияги, а Эстер – Дэниела, Том наклонился и поцеловал ее, прижавшись сомкнутыми губами к ее губам всего на несколько секунд, но это был ее первый поцелуй. Который принадлежал только ей и ему.
– У тебя костюм мистера Мияги, – проговорила Эстер, глядя на крону березы и вспоминая, каким Том был в детстве. Она вспомнила его любовь к Космоклубу, его тактичность и серьезное лицо. Как покалывало губы после его поцелуя, странно влажного. Как в животе растеклось тепло.
– Я не так уж хорошо знал Ауру, – сказал Том. – У меня нет каких-то особых воспоминаний. А мое лучшее воспоминание о восьмидесятых – это как мы с тобой смотрели «Парня-каратиста».
Горло у Эстер перехватило от отчаяния. Она целый год училась плавать без руля и ветрил. А теперь все пошло насмарку. Том был таким знакомым – чудесное ощущение!
– Прости, Том. За…
– Тебе не за что просить прощения. Но если уж тебе так хочется, то и ты меня прости. – Том положил руку ей на локоть. – Нам на собственном горьком опыте пришлось узнать, что делают с дружбой несколько порций черной самбуки. – Он улыбнулся. – Господи, как вспомню, так блевать тянет. В смысле, как про самбуку вспомню, а не про, ну, другое. – Он слегка покраснел.