Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – История Майты (страница 2)

Это один из немногих районов Лимы, который почти совсем не изменился. Он до сих пор полон швейных ателье, сапожных мастерских, переулочков, типографий, где шрифты лежат в ящичках и тексты набирают вручную, муниципальных гаражей, винных погребков, похожих на пещеры, крошечных баров, где втроем не усядешься, ветхих киосков, и здесь по-прежнему оравы бродяг на углах и стайки детишек, гоняющих мяч прямо на мостовой, среди машин, грузовиков и трехколесных рундуков мороженщиков. Толпы на тротуарах, выцветшие стены домов в один и два этажа, лужи, подернутые пленкой масла, голодные собаки – все кажется таким, как прежде. С той лишь разницей, что прежде здесь было царство притонов и борделей, а теперь правят бал марихуанка с кокаинчиком. Здешний наркотрафик – активней, нежели в Ла-Виктории, в Римаке, в Эль-Порвенире или в трущобах. По вечерам эти гадостные перекрестки, эти гнусные домишки, эти мерзкие забегаловки делаются точками, где продают и покупают кокаин и марихуану, и здесь постоянно накрывают примитивные лаборатории, где это зелье варят.

В ту пору, когда жизнь Майты переменилась, ничего подобного еще не было. В ту пору в Лиме мало кто курил марихуану, а кокаин был в ходу только у богемы и у завсегдатаев кабаре высшего разбора, которым далеко за полночь надо было протрезветь, чтобы продолжить веселье. В ту пору торговля наркотиками еще не стала самым процветающим бизнесом в этой стране и не расползлась по всему городу. Все переменилось сейчас, когда я иду по улице Данте к ее пересечению с улицей Гонсалеса Прады, как, направляясь к дому своей тетушки-крестной, шел когда-то Майта, сойдя с автобуса, маршрутки или трамвая – да-да, в 1958 году там, где сейчас проносятся автомобили, еще грохотали трамваи.

Он как-то одурел от усталости, в ушах у него звенело, и ужасно хотелось поставить ноги в холодную воду. Нет средства лучше от телесной немочи или душевной истомы, прикосновение прохладной влаги к ступням до самых щиколоток и к пальцам ног возвращает бодрость, улучшает настроение, поднимает дух. Он с рассвета ходил по городу: сначала на площади Уньон пытался продавать экземпляры «Вос обрера»[2] рабочим, которые вылезали из автобусов и трамваев и шли к фабричным воротам на площади Аргентины, потом совершил две ходки от улицы Сепита до площади Буэнос-Айреса, вначале доставил трафареты, а затем – переведенную из французского журнала статью Даниэля Герена о колониализме в Индокитае. Несколько часов провел на ногах в крохотной типографии на Кочаркас, которая вопреки всему продолжала выпускать газету (с фальшивыми выходными данными), благо заказ был оплачен заранее, помогал с набором и с гранками, а потом на автобусе отправился в Римак, где в своей квартирке на проспекте Франсиско Писарро вел по средам кружок для группы студентов университетов Сан-Маркос и Инхеньерия. А еще позже, не дав себе передышки, не обращая внимания на протесты желудка, которому за целый день перепала лишь тарелка риса с овощным рагу в университетской столовке на улице Мокегуа (куда Майта проходил по студенческому билету, давно просроченному и с уже не раз переделанной датой), успел в гараж на улице Сорритос, где два долгих часа в табачном дыму и в чаду дискуссии шло заседание ЦК.

Кого после такой беготни по городу потянет в гости? Тем более что он всегда терпеть не мог вечеринки. Колени у него дрожали, ступни жгло, словно шел по горящим углям. Но как же не пойти? Майта не мог отказаться от этих визитов, если только не сидел в тюрьме или не был в отъезде, и впредь никогда не откажется, как бы ни подгибались ноги от усталости, как бы ни был он разбит, пусть даже речь о том, чтобы повидаться с тетушкой совсем мимолетно – только чтобы успеть сказать, что любит ее. В доме было шумно. Дверь отворилась в тот же миг: здравствуй, крестничек.

– Привет, крестная, – сказал Майта. – С днем рождения тебя.

– Сеньора Хосефа Аррисуэньо?

– Она самая. Проходите, проходите.

Этой женщине по всем расчетам должно быть за семьдесят, но она хорошо сохранилась. Ничто не выдает возраст: лицо без морщин, в белокурых волосах почти нет седины. Пышнотела, хотя хорошо сложена, изобильные бедра распирают лиловую юбку, перехваченную красным пояском. Комната просторная и полутемная, с разномастной мебелью, с большим зеркалом, со швейной машинкой, с телевизором, со столом, с образами Господа Чудес и св. Мартина де Порреса, с фотографиями на стене, с восковыми розами в вазе. Не на этой ли вечеринке Майта познакомился с Вальехосом?

– На этой, – кивает сеньора Аррисуэньо, обводя комнату взглядом. Показывает мне на журнальный столик, заваленный газетами. – Так и вижу их вон там… Говорят и говорят, наговориться не могут…

Народу собралось не очень много, но все равно было дымно, шумно, гудели голоса, звенели бокалы и включенный на полную громкость проигрыватель играл вальс «Идол». Одна пара танцевала, а прочие гости хлопали в такт и подпевали. Майта почувствовал, как всегда, что он здесь лишний, что вот-вот осрамится. Никогда не хватало ему той раскованности, которая дает успех в обществе. Стол и стулья были сдвинуты к стене, чтобы освободить место для танцев; кто-то уже взял в руки гитару. Здесь были все, кого он и ожидал увидеть, и еще кое-кто – кузины со своими ухажерами или женихами, соседи, родственники и приятели, которых он помнил по другим дням рождения. Но щуплого говорливого паренька Майта видел впервые.

– Нет, это был не друг семьи, – говорит сеньора Аррисуэньо, – а кавалер одной из подружек Соилиты, моей старшенькой… Или родственник, или что-то в этом роде. Она его притащила, а мы ничего о нем не знали.

Впрочем, очень скоро выяснилось, что парень он симпатичный, хорошо танцует и выпить не дурак, сыплет анекдотами, говорун и балагур. Майта поздоровался с кузинами и, держа в одной руке сэндвич с ветчиной, а в другой – бокал пива, пошел искать, куда бы присесть, чтобы наконец дать роздых ногам. Единственный свободный стул нашелся рядом с этим тощеньким пареньком, который стоя дирижировал трио – пели кузины Соилита, Алисия и какой-то старичок в домашних туфлях. Майта, стараясь не привлекать к себе внимания, уселся в ожидании той минуты, когда прилично будет откланяться и пойти наконец спать.

– Никогда не засиживался, – говорит сеньора Аррисуэньо, нашаривая в карманах платок. – Ему не нравились эти посиделки. Он всегда был наособицу. Всегда, с самого детства. Серьезный такой, чинный. «Маленький старичок», мать его называла. Мы ведь с ней родные сестры, знаете? Рождение Майты было сущим бедствием для нее, потому что сожитель ее, чуть узнал, что она в положении, дал деру. Сгинул бесследно. Ну, и скатертью дорога ему. Вы думаете, Майта вырос таким, потому что отца не знал? Приходил только на мои именины, отпраздновать со мной. Я его привела сюда, когда сестра померла. Взяла его – своего-то сыночка мне Господь не дал. Одни девки. Соилита и Алисия. Они в Венесуэлу подались, обе замужем, и детки есть. Вроде бы все у них распрекрасно. Я бы могла снова замуж выйти, но дочки были против, возражали, да так, что осталась вдоветь. И зря, зря я их послушала. Потому что – сами видите, на что моя жизнь похожа: я одна-одинешенька на свете, только и жди, когда воры нагрянут, защиты нет. Дочки мне, конечно, кой-чего подкидывают каждый месяц. Я вам так скажу: если бы не они, пришлось бы зубы на полку положить.

Она произносит все это, рассматривая меня с почти нескрываемым любопытством. Голос у нее такой же пронзительный, как у Майты, руки пухлые, как тамале[3], и, хотя она время от времени улыбается, глаза подернуты влагой печали. Жалуется, что жизнь дорожает, что на улицах грабят – «Всех соседок, всех до единой, грабили самое малое по разу», – рассказывает о налете на «Банко де кредито» со стрельбой, натворившей столько бед, о том, что вот не сумела тоже уехать в Венесуэлу, где, по всему судя, денег – как грязи.

– В классе все были уверены, что Майта станет священником, – говорю я.

– Мать тоже так думала. – Она кивает и сморкается. – И я. Он же крестился на каждую церковь, причащался каждое воскресенье. Такой был набожный… Кто бы мог подумать? Хочу сказать, кто бы мог подумать, что запишется в коммунисты? В те времена такое казалось немыслимым. Теперь все по-другому, да? Теперь многие падре пошли в коммунисты.

С учебниками под мышкой, сжав кулаки, словно собирался драться, он встал перед ней и одним духом выпалил свое решение, от которого не спал всю ночь:

– Крестная, мы слишком много едим и не думаем о неимущих и сирых. А ты знаешь, что едят они? Предупреждаю – отныне только тарелка супа в полдень и ломоть хлеба вечером. Как слепой скрипач дон Мегардо.

– От этой своей блажи он в конце концов угодил в больницу, – вспоминает донья Хосефа.

От этой своей блажи, продолжавшейся несколько месяцев, Майта исхудал, а мы, одноклассники, не догадывались о причине этого, пока в тот самый день, когда его положили в клинику Лойасы, преисполненный восхищения падре Джованни не открыл нам глаза. «Все это время ваш товарищ, движимый чувством христианской и человеческой солидарности, морил себя голодом, чтобы разделить с бедняками их судьбу», – бормотал он и был явно напуган тем, что рассказала в колледже крестная Майты. Нас эта история повергла в такое смущение, что никто особенно не подшучивал над ним, когда, оправившись благодаря уколам и тонизирующим средствам, он вернулся в класс. «Этот мальчик заставит говорить о себе», – сказал падре Джованни. Да, падре, заставил, но не в том смысле, какой вы имели в виду.