Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – История Майты (страница 4)

– Если поднимутся, – вздохнул Майта. – Это так же просто, как выиграть в лотерею.

По правде говоря, он и представить себе не мог, что на дне рождения крестной будет так интересно. Поначалу он думал: «Этот малый – провокатор или стукач. Он знает, кто я, и хочет, чтобы у меня развязался язык». Но уже через несколько минут разговора Майта уверился, что это не так, а перед ними – ангел с крылышками, неизвестно как оказавшийся на земле. Тем не менее ему вовсе не хотелось насмехаться или глумиться над пареньком. Ему доставляло удовольствие слушать, как тот рассказывает о революции, словно это игра или спортивное соревнование, где для победы стоит лишь немного напрячь силы или пошевелить мозгами. Речи этого мальчугана были проникнуты такой наивной уверенностью, что хотелось слушать его несуразицу всю ночь. У Майты, несмотря на третий стакан, даже сон прошел. Пепоте не выпускал из объятий Альси – танцевал с ней под «Мадрид» в исполнении Агустина Лары, которому хором подпевали все собравшиеся, – но офицерику вроде бы и дела до этого не было. Он подтащил стул поближе к Майте, уселся верхом и принялся объяснять, что полсотни решительных и хорошо вооруженных людей, используя тактику монтонерас Касереса[11], способны поджечь запальный шнур, который представляют собой Анды. «Такой молоденький, что в сыновья мне годится, – подумал Майта. – Красавчик: от девиц, наверное, отбоя нет».

– А ты чем занимаешься? – спросил Вальехос.

Этот вопрос неизменно вселял в Майту беспокойство, хотя он всегда был готов к ответу. На этот раз ответ – наполовину правда, наполовину ложь – прозвучал еще фальшивей, чем всегда.

– Журналистикой, – сказал он, представляя, как вытянулось бы лицо у лейтенанта, услышь он: «Тем самым, о чем ты рассуждаешь так много, и все невпопад. Революцией я занимаюсь, представь себе».

– Какой именно?

– Работаю в агентстве «Франс пресс». Перевожу.

– А-а, ты, значит, парле-франсе? – скорчил гримасу Вальехос. – Где научился?

– Самоучка. Выиграл в лото словарь и двуязычную книжку, – рассказывает донья Хосефа. – Уж вы поверьте мне, я своими глазами видела. Запирался у себя и часами, часами учил слова. Приходской священник журналы иностранные ему давал. А он мне говорил: «Я уже что-то понимаю, крестная, что-то уже начинаю понимать». И наверное, так оно и было, потому что целыми днями читал французские книжки, уж вы поверьте мне.

– Да я верю, – говорю я. – И меня не удивляет, что выучился сам. Если уж ему что втемяшивалось, он своего добивался. Я мало видел таких упорных людей, как Майта.

– Мог бы на адвоката выучиться или еще на кого, – жалобно говорит донья Хосефа. – Вы знаете, что он с первой попытки поступил в Сан-Мартин? И учился хорошо. А ведь совсем еще мальчишечка был: сколько ему было в ту пору? Семнадцать-восемнадцать от силы. Года в двадцать четыре уже бы с дипломом был. Господи мой Боже, своими руками все порушил! И ради чего? Ради политики этой проклятой… Господь ему не простит такого…

– Он недолго проучился?

– Через несколько месяцев, ну, или через год, самое большее, его арестовали, – говорит донья Хосефа. – И начались его мытарства. Сюда он уже не вернулся, жил один. И дела его шли все хуже и хуже. Где мой крестник? Прячется. Где Майта? Забрали его. Так ведь вроде бы выпустили? Выпустили, а потом опять сцапали. Если бы я рассказала, сколько раз полиция сюда вламывалась, все перерывала вверх дном, пугала меня – никакого уважения к моим годам, – вы бы решили, что я преувеличиваю. А между тем если скажу – пятьдесят раз, то – преуменьшу. И это вместо того, чтобы дела в суде выигрывать, с его-то светлой головой… Разве это жизнь?

– Да, это жизнь, – мягко возражаю я. – Тяжкая, если угодно. Однако насыщенная и цельная. Предпочтительнее многих других, сеньора. Не могу себе представить Майту, который старится за конторским столом, делая каждый день одно и то же.

– Ну, может, и так, – кивает донья Хосефа, соглашаясь из учтивости, а не потому, что я ее убедил. – С детства ясно было, что такой жизни, как у других, у него не будет. Видели вы когда-нибудь, чтобы в один прекрасный день мальчишка, сопляк, перестал бы нормально питаться, потому что в мире столько людей голодает? Не верите? Суп ел, а от остального отказывался. А вечером – кусок хлеба. Мы с Соилитой и Алисией смеялись, бывало: «Да ты, небось, где-нибудь втихомолку в одиночку пируешь, плут ты этакий?!» Но он и в самом деле ничего не ел. И если в детстве был таким, почему бы ему таким и не вырасти?

– Ты смотрел «Большой стриптиз» с Брижит Бардо? – сменил тему Вальехос. – Я вчера был в кино. Какие у нее бесконечные ноги из-под юбочки!.. Длинные-длинные… Вот бы побывать в Париже, поглядеть на нее живьем!

– Хватит болтать, пошли потанцуем! – Альси отделалась от Пепоте и теперь рывками пыталась поднять Вальехоса со стула. – Не желаю я весь вечер обжиматься с этим увальнем. Пошли-пошли! Слышишь – мамбо!

– Ма-амбо-о! – тотчас подхватил лейтенант. – Чудесное мамбо!

Через мгновение он уже вертелся как волчок. Не сбиваясь с ритма, двигал в такт руками, выписывал фигуры, припевал, и, увлеченные его примером, другие пары распались, перемешались, закружились. По комнате словно пронесся одуряющий вихрь. Майта поднялся и отодвинул свой стул к стене, давая танцующим побольше места. Будет ли он когда-нибудь танцевать, как Вальехос? Нет, никогда. По сравнению с ним даже Пепоте – виртуоз. Майта с улыбкой вспомнил, какое неприятное ощущение возникало у него всякий раз, когда, волей-неволей оказавшись на площадке, он, даже если танец был совсем простенький, вдруг становился каким-то первобытным человеком. Нет, в эту деревянную куклу, в манекен его превращала не природная неуклюжесть, а какая-то нутряная стыдливая робость, стеснение, возникавшее от близости партнерши. И потому он танцевал, только если чуть не силой принуждали его к этому кузина Алисия или кузина Соилита – вот как сейчас, когда это могло произойти в любую минуту.

А интересно, Лев Давидович умел танцевать? Наверняка умел. Писала же Наталья Седова, что, если не брать в расчет революцию, он был самым обычным человеком. Заботливый отец, любящий супруг, хороший садовник, и еще он обожал кормить кроликов. И самым нормальным в нормальных мужчинах было их пристрастие к танцам. В отличие от Майты, они не считали танцы нелепостью, вздором и пустой тратой времени, нужного для чего-то значительного и важного. «А ты к нормальным не относишься, помни это», – подумал он. Мамбо кончилось, и все зааплодировали. Открыли окна, чтобы проветрить комнату, и Майта видел лица, с улицы прильнувшие к ставням и рамам, мужские глаза, пожиравшие женщин на вечеринке.

Крестная объявила: «Несу куриный суп, помогите».

Альси побежала на кухню. Вальехос, весь в поту, снова уселся рядом с Майтой. Предложил ему сигарету.

– Честно говоря, я и здесь, и не здесь. – Он плутовато подмигнул. – Потому что должен сейчас быть в Хаухе. Я там живу, я ведь начальник тюрьмы. Отлучаться запрещено, но я все же удираю, чуть только представится случай. Бывал в Хаухе?

– Там – нет. В других городах сьерры – случалось.

– Первая столица Перу! – по-клоунски заверещал Вальехос. – Хауха! Хауха! Стыд и позор, что не знаешь ее! Все перуанцы обязаны посетить Хауху.

И почти без перехода произнес индианистскую речь: подлинное Перу находится в сьерре, а не на побережье, оно там, где индейцы, кондоры и вершины Анд, а не здесь, в Лиме, спесивой и разъеденной иностранщиной, в городе, антиперуанском по сути своей, потому что со дня основания испанцами живет с оглядкой на Европу и Соединенные Штаты, отвернувшись от истинного Перу.

Майта такое слышал и читал много раз, но в устах лейтенанта это звучало иначе. Новизна заключалась в том, как небрежно и улыбчиво произносил он все эти словеса, выталкивая их изо рта вместе с колечками серого дыма. И стихийная жизненная сила, бурлившая в этой манере говорить, облагораживала то, что он говорил.

Почему этот мальчишка вызывал у него такую ностальгию, такую тоску по исчезнувшему навсегда и окончательно? «Потому что он здоров, – подумал Майта. – В нем нет никакой червоточины. Политика не убила в нем умение радоваться жизни. И не надо бы ему было лезть в политику – какова бы она ни была. Поэтому он так беспечен, поэтому говорит все, что в голову придет». В Вальехосе не чувствовалось ни грана расчетливости, ни тени задней мысли, ни намека на заранее припасенную риторику. Он еще пребывал в том возрасте, когда политика состоит исключительно из чувств, из оскорбленных моральных понятий, из мятежного духа, идеализма, мечтаний, благородных порывов, мистики. Представь себе, Майта, все эти понятия еще существуют. Вот они, воплощены в этом, в лоб его драть, офицерике – кто бы мог подумать? Послушай, что он говорит. Несправедливость чудовищна, у каждого миллионера денег больше, чем у миллиона бедняков, собаки богачей питаются лучше, чем индейцы в сьерре, пора покончить с неравенством, поднять народ на борьбу, захватить имения, штурмом взять казармы, взбунтовать армию, потому что она – часть народа, начать забастовки, сверху донизу переустроить общество, установить справедливость. Даже завидно. Этот паренек – молоденький, тощий, славный, смешливый, болтливый, с невидимыми крылышками за плечами – уверен, что для революции нужны честь, отвага, бескорыстие, дерзость. Он даже не подозревает и, может быть, вообще никогда не узнает, что революция – это долготерпение, это бесконечная рутина, это чудовищные грязь и мерзость, это тысяча и одна пакость, тысяча и одна подлость, тысяча и одна… Но тут подали куриный суп, и Альси протянула ему тарелку, над которой вился такой ароматный паро́к, что у Майты потекли слюнки.