Хлоя Уолш – Спасти 6-го (страница 15)
– Джоуи…
Хоть бы она замолчала.
От звуков ее голоса боль возвращалась.
Невыносимая, мучительная боль.
– Джоуи, пожалуйста.
Превозмогая себя, я повернулся к матери. От увиденного сердце ухнуло куда-то вниз и разлетелось на осколки. Выглядела она как живой труп.
В очередной раз.
Обычно ей удавалось скрывать следы побоев, но не сегодня. Отец разукрасил ее на славу: всю кожу покрывали свежие фиолетово-зеленые синяки.
Зрелище было чудовищным даже для меня. И это еще мягко сказано.
Непреодолимое чувство вины накрыло с головой, и мне совершенно искренне захотелось сдохнуть.
Ну и что ей сказать?
Как выразить, что я одновременно сожалею и злюсь?
Хотелось утешить ее и вместе с тем хорошенько встряхнуть.
Пока легкие распирало от невысказанных слов, я полностью отдался разъедающим душу мыслям и чувствам насчет сегодняшнего вечера, надеясь пробудить инстинкт самосохранения.
Надеясь, что сегодняшний вечер станет той самой искрой, которая разожжет во мне ярость, способную вытравить из души сострадание.
Сострадание убивало, еще немного – и я сломаюсь.
– Чего ты хочешь от меня, мама? – прохрипел я; сердце обливалось кровью.
Ее синие глаза расширились.
– В смысле?
– В прямом, – отрезал я, проводя рукой по волосам. – Ты разбудила меня посреди ночи, чтобы я его выгнал. Хорошо, я выгнал. Забаррикадировать дверь? Пожалуйста. Чего еще тебе от меня надо?
– На сей раз все, точка, – прошептала мама. – Он больше не вернется. Обещаю.
– Мы оба знаем, что вернется. – У меня не осталось сил препираться. Весь ресурс ушел на разборки с ублюдком, которого она называла мужем. Внутри все выгорело, даже ненависть. – И выкинет что-нибудь еще хуже.
– Джоуи…
– Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него. Нутром чую… – Голос сорвался, и я с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания. – Почему ты так себя не любишь? Почему не любишь меня?
– Это неправда, – всхлипнула мама и накрыла худенькой ладонью мои сбитые костяшки. – Я очень люблю своих детей.
«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».
Классика.
Может, она и думала, что любит всех своих детей, но меня она никогда не любила. Или не могла любить.
Даррен – первенец, любимчик. Олли – очаровательный малыш. Тайг – пройдоха и шалун. Шаннон – единственная дочурка.
А я так, паршивая овца.
Ни то ни се.
Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?
– Почему?
– Что «почему»?
«Почему ты меня не любишь?» – вертелся на языке невысказанный вопрос.
Не рискнув затронуть наболевшую тему, я кивнул на обручальное кольцо на ее безымянном пальце:
– Почему ты до сих пор носишь эту дрянь?
Мама отдернула руку и, спрятав ее на груди, прошептала:
– Это мой долг.
– А его долг – не избивать тебя до полусмерти! – рявкнул я, не в силах сдерживать закипающий гнев. – Или он забыл поклясться в этом перед алтарем?
– Перестань, Джоуи.
– Что перестать? Говорить тебе правду?
– Я сейчас не в состоянии ругаться.
– А я больше не в состоянии расхлебывать твое дерьмо, – прошипел я. – Из-за тебя мы существуем в бесконечном аду. Это твой выбор, и всякий раз он оказывается в пользу этого животного. Даррен правильно сделал, что свалил.
Отпрянув, как от пощечины, мать медленно встала из-за стола, покачнулась и едва не рухнула на пол.
Я машинально вскочил и бросился к ней.
– Осторожнее, – бормотал я, бережно обнимая ее за талию. – Сейчас провожу тебя наверх.
– Нет! – Она шарахнулась от меня как от прокаженного и прерывисто задышала. – Не прикасайся ко мне.
Я остолбенел и послушно отстранился, гадая, где напортачил.
– Мам, это я, Джоуи, – самым ласковым, на какой только был способен, тоном увещевал я. – Никто тебя не обидит, не бойся.