Хлоя Гонг – Наш неистовый конец (страница 75)
Маршалл с усилием сглотнул.
– Здесь у меня есть власть и влияние просто по праву рождения. И ты просишь меня бросить это, отказаться от возможности помогать людям?
– Какая от тебя может быть помощь? – Венедикт не собирался этого говорить, это вырвалось само. – Неужели ты пойдешь и станешь убивать рабочих, лишь бы завоевать доверие отца? Или избивать коммунистов ради того, чтобы добиться свободы для Белых цветов?
– Зачем ты так?
– Затем, что дело того не стоит! Власть и влияние того не стоят! Ты заключаешь сделки, идешь на компромиссы, но ничего не получаешь взамен. Рома бежит от этого, Джульетта тоже. Так почему же ты думаешь, будто
На лице Маршалла отразилась обида.
– Значит, я, по-твоему, слишком слаб, да?
Венедикт прикусил язык, с трудом удержавшись от того, чтобы выругаться. Нет, ему надо подавить в себе гнев. Он знал – ему не следовало говорить, не подумав, не следовало бросаться словами. Это до добра не доводит. Однако он почти не мог думать – этому мешали и духота кабинета, и непрекращающийся дождь за окном, и бой напольных часов.
– Я никогда не говорил, что ты слаб.
– Однако ты хочешь, чтобы я бежал. Я пытаюсь помочь нам выжить…
– Не все ли равно, выживет ли банда, если погибнешь ты сам? – перебил его Венедикт. – Послушай меня, Марш, как бы они тебе ни доверяли, гражданская война есть гражданская война. В этом городе будет масса трупов…
Маршалл вскинул руки.
– Вы с Ромой можете бежать. Ведь вы Монтековы, я это понимаю. Но зачем бежать мне?
– Маршалл…
– Нет! – воскликнул Маршалл, его глаза горели, и он явно считал, что не договорил. – Я серьезно. С какой стати мне бежать? Если учесть, что мне обещано, то с какой стати мне бежать, если только я не трус? С какой стати мне упускать такие возможности…
– Потому что я
В комнате повисло гробовое молчание. Маршалл смотрел на Венедикта, округлив глаза, и Венедикту стало не по себе. Слова были сказаны, и он уже не мог взять их назад. Возможно, это были единственные когда-либо произнесенные им слова, которые ему не
– Ну и ну, – наконец произнес Маршалл, и голос его прозвучал хрипло. – У тебя было десять лет, чтобы это сказать, и ты выбрал именно этот момент?
Как бы нелепо это ни было, Венедикт издал что-то вроде смешка.
– Я что, неудачно выбрал время?
– Чертовски неудачно. – Маршалл сделал три шага и остановился перед ним. – Мало того, признаваясь мне в любви, ты умудряешься одновременно
Маршалл обхватил ладонями шею Венедикта и поцеловал его.
Едва их губы встретились, Венедикта охватило нечто похожее на возбуждение от перестрелки с врагом или от головокружительной погони, на трепет, который он испытывал, прячась в переулке, когда преследование подходило к концу. Он никогда прежде не придавал большого значения поцелуям, они не интересовали его, кого бы он ни целовал. Он никогда не жаждал их, думал о них только как о чем-то абстрактном, но теперь, когда Маршалл прильнул к нему, его жилы словно наполнил огонь, и он понял, что дело не в том, что ему было все равно. Просто ему нужен был Маршалл, ему всегда был нужен только Маршалл. Когда Венедикт погрузил руки в волосы Маршалла и тот издал гортанный звук, Венедикт мог думать только об одном – о том, что именно это люди имеют в виду, когда говорят, что что-то свято.
– Пожалуйста, – прошептал Венедикт, на мгновение отстранившись. – Пожалуйста, пойдем со мной.
Выдох одного из них становился вдохом другого. Руки Маршалл гладили плечи Венедикта, его грудь, талию, затем сжали ткань его рубашки.
– Хорошо, – дрожащим голосом произнес он, словно принося жертву. Он сделал выбор – он отвернулся от семейных уз, чтобы последовать за Венедиктом. – Но с одним условием.
Венедикт поднял взгляд. Маршалл смотрел на него, и его глаза были полностью черными, с расширенными зрачками, выражение лица стало задумчивым и серьезным.
– Все что угодно.
Маршалл улыбнулся.
– Скажи это еще раз. Я не затем томился столько лет, чтобы услышать это признание всего один раз.
Венедикт толкнул его – просто в силу привычки, и Маршалл покачнулся, смеясь.
– Идиот, – обозвал его Венедикт. – Почему за все эти годы ты сам ничего мне не сказал?
– Потому, – просто ответил Маршалл, – что ты был не готов.
– Я буду говорить это тебе столько раз, сколько ты захочешь. Я буду ухаживать за тобой, пока тебе это не надоест. Я очень люблю твое ужасное лицо, и нам нужно бежать
Маршалл расплылся в сияющей улыбке, такой широкой, что казалось, ее не могут сдержать пределы этой комнаты, пределы этого дома.
– Я люблю тебя так же сильно, – ответил он. – И мы можем идти, но у меня есть одна идея. Насколько ты уверен в том, что мой отец лжет?
Венедикт не был уверен, что в вопросе нет подвоха, ведь Маршалл так внезапно сменил тему.
– Я полностью в этом уверен. Я собственными ушами слышал, как он сказал, что приказ о казнях отдал именно он.
Маршалл закатал рукава до локтей, шаря глазами по письменному столу отца.
– Если этот приказ все еще в силе, то в случае поимки нас непременно убьют, – сказал он и, взяв чистый лист бумаги и ручку, начал писать. – Если только мы не отменим его.
– Каким образом? – оторопело спросил Венедикт и прищурился, глядя на то, что писал Маршалл. – Это что, пропуск на тот случай, если нас остановят?
– Да, пропуск, выданный
Маршалл вышел из комнаты до того, как Венедикт успел понять, какой именно у них план. Лодыжка Венедикта заболела еще сильнее, когда он ускорил шаг и догнал Маршалла в длинном коридоре, ведущем в вестибюль.
Вдруг он остановился как вкопанный.
– Марш.
– Она там. Надо просто подняться на второй этаж. – Маршалл показал на лестницу, не замечая ужаса на лице Венедикта. – Мы…
–
Маршалл вздрогнул, повернулся и посмотрел туда, куда смотрел Венедикт. За изящной аркой вестибюля их взорам предстала гостиная – камин, в котором не горел огонь, разрисованные цветами вазы и генерал Шу, читающий газету на кожаном диване.
– О, – тихо произнес Маршалл.
Генерал Шу отложил газету. В одной руке он держал нацеленный на них пистолет. На другой его руке была надета перчатка, к тому же он не снял верхнюю одежду.
– Неужели ты думал, что я не замечу, что мое окно широко открыто? – медленно проговорил он.
– Что ж, ты нас поймал. – Хотя Маршалл и был ошарашен при виде своего отца, он быстро взял себя в руки и говорил любезно. Он, не дрогнув, подошел к нему, когда его отец встал. – Ты пообещал, что поможешь мне, что поможешь Монтековым. И вот мы здесь.
Генерал Шу смотрел на Венедикта, изучая его.
– Ты должен помогать им по официальным каналам, – бесстрастно заметил генерал Шу.
– Это и есть официальный канал. Если только, – голос Маршалла стал ледяным, – ты не обманул меня.
Последовала пауза. Было слышно, как тикают напольные часы, и видно, как качается их маятник. Генерал Шу медленно положил пистолет на стоящий рядом стол.
– Мы должны действовать в соответствии с заведенным порядком, – ответил он и снова посмотрел на Венедикта с раздражением. – Мы не можем поступать по принципу «что хочу, то и ворочу». Это тирания.
Как быстро Венедикт смог бы выхватить оружие? Пистолет на столе лежал достаточно близко от генерала Шу, чтобы тот мог схватить его, но в то же время недостаточно далеко, чтобы можно было надеяться, что это не угроза.
– Баба, это простой вопрос, – сказал Маршалл. – Если я прошу тебя помочь, чтобы спасти моих друзей, то ты со мной или против меня?
Генерал Шу небрежно хмыкнул.
– В этом-то и состоит твоя проблема. Ты мнишь, будто все бывает только хорошим или плохим, героическим или дурным. Я взял тебя в дом, чтобы научить управлять людьми, а ты даже не можешь сдержать свое слово.
– Мое слово…
Генерал Шу не унимался.
– Мы следуем правилам. Мы выкорчевываем тех, кто угрожает мирному образу жизни. Ты мой сын и будешь поступать так же. Это единственный достойный выбор.