Хлоя Гонг – Наш неистовый конец (страница 21)
Сегодня, впервые за долгое время, сверху не доносился шум голосов; вместо этого на лестнице, прислонившись к перилам, стоял Белый цветок и махал рукой, пытаясь привлечь внимание Венедикта.
– Нам нужна помощь в сборке гардероба, – сказал Белый цветок. Венедикту было неизвестно, как его зовут, но он знал парнишку в лицо – он был одним из многочисленных обитателей этого дома, похожего на лабиринт.
Венедикт пожал плечами.
– Почему бы и нет?
Он встал, положил нож в карман и вслед за Белым цветком начал подниматься по лестнице. Если он продолжит подниматься, то дойдет до четвертого этажа, где раньше находилась его спальня и где и теперь жили Рома и Алиса. Но, вместо того чтобы подняться туда, парнишка, за которым он шел, свернул налево и углубился в лабиринт из комнат и коридоров, проходя мимо кухонь, где кипела работа, и под провисшими потолочными балками. Они удалялись от штаб-квартиры Белых цветов в ту сторону, где прежде находились тесные квартирки и где планировка представляла собой горячечный сон архитектора.
Они вошли в маленькую комнату, где с деревянными панелями в руках стояли еще три Белых цветка. Парнишка, приведший сюда Венедикта, быстро схватил молоток и взял одну из панелей у Белого цветка, у которого со лба стекал пот.
– Если ты… ох! Ты не мог бы помочь нам с этими последними панелями? Установить их вон туда?
Он жестом показал, что надо делать, затем сунул большой палец другой руки в рот – похоже, он угодил по этому пальцу молотком.
Венедикт сделал, как он просил. Белые цветы, пытающиеся собрать гардероб, деловито переговаривались, их голоса звучали непринужденно, спокойно. Венедикт не жил здесь уже несколько лет и потому не знал их. Монтековых в доме оставалось немного, в основном здесь жили Белые цветы, которые платили за съем комнат.
Собственно говоря, Монтековых вообще осталось мало. Венедикт, Рома и Алиса были последними в их роду.
– Привет.
Венедикт поднял взгляд. Пока остальные спорили, куда забить очередной гвоздь, Белый цветок, стоящий к нему ближе остальных, чуть заметно улыбнулся.
– Прими мои соболезнования, – тихо проговорил он. – Я слышал о твоем друге.
– Ничего не поделаешь, в кровной вражде всегда есть жертвы, – выдавил из себя Венедикт.
– Да, – ответил Белый цветок. – Думаю, так оно и есть.
Они приколотили еще одну панель, закрепили петли. Как только гардероб обрел свои очертания, Венедикт извинился и пошел своей дорогой, предоставив остальным завершать сборку. Выйдя, он пошел по коридору, пока не очутился в пустой гостиной. Только здесь он прислонился к стене с отстающими обоями, у него закружилась голова, и все перед глазами стало совершенно белым. Он хрипло дышал.
Почему он не может скорбеть о своем друге, как это делают другие? Почему не может жить дальше, как Рома? Почему он застрял в своем горе?
Венедикт с силой стукнул кулаком по стене.
Иногда ему казалось, будто он слышит в своей голове чей-то голос – голос какого-то чужака, который все шепчет что-то. Да, поэты писали о своих внутренних монологах, но то наверняка были лишь метафоры, так почему же его внутренний голос так громок? Почему он не может заткнуть себя самого?
– …non?
Со стороны коридора донеслось какое-то бормотание, и он открыл глаза, а голос в его голове сразу же замолчал. Похоже, он не может заставить себя замолчать, но это могут сделать странные звуки вокруг.
Он торопливо вышел в коридор, наморщив лоб. Кажется, бормотал женский голос… и в нем звучала нервозность. Он знал, что потерял связь с другими Белыми цветами, но кто же в банде мог подходить под это описание?
– Алиса? – неуверенно позвал он.
Держась рукой за перила, он спустился по неудобной лестнице, ведущей на площадку между вторым и третьим этажами, и продолжил идти, пока не дошел до двери, которая была немного приоткрыта. Если ему не изменяла память, это тоже была небольшая гостиная.
Он прижал ухо к деревянной филенке. Да, он не ослышался. Там действительно была женщина, она невнятно бормотала что-то на французском и, похоже, была в слезах.
– Эй? – позвал он и постучал в дверь.
Та сразу же захлопнулась.
Венедикт отшатнулся, широко раскрыв глаза.
– Эй! Что тут происходит?
– Не суйся не в свое дело, Монтеков. Это тебя не касается.
Этот голос был ему знаком. Венедикт забарабанил кулаком по двери.
– Дмитрий! – крикнул он. – Открой! Открой сейчас же!
– Предупреждаю в последний раз…
– Если ты не откроешь, я выломаю эту дверь! Я не шучу!
Дверь распахнулась. Венедикт ворвался в комнату, оглядываясь в поисках плачущей француженки. Но увидел только мужчин-европейцев, играющих в покер. Они все раздраженно смотрели на него, некоторые из них положили карты на стол. Другие скрестили руки на груди, касаясь белых носовых платков, выглядывающих из нагрудных карманов их пиджаков. Торговцы, банкиры, представители посольств – надо думать, все они в союзе с Белыми цветами.
Венедикт недоуменно заморгал.
– Я слышал плач, – сказал он.
– Ты ослышался, – ответил Дмитрий на английском – надо полагать, чтобы его могли понять иностранцы, сидящие за столом.
– Тут была женщина, – настаивал Венедикт, продолжая говорить по-русски. – Француженка, и она плакала.
Дмитрий, приподняв уголок губ, показал на радиоприемник в углу. Копна его черных волос колыхнулась, когда он повернулся и сделал звук громче. Передавали какую-то пьесу, и в ней действительно была француженка.
– Ты ослышался, – повторил Дмитрий, подойдя к Венедикту, затем положил руки ему на плечи и толкнул его назад. Венедикт, как и Рома, знал его не очень хорошо, и такое бесцеремонное обращение было не принято среди Белых цветов, однако сейчас Дмитрий без зазрения совести выталкивал Венедикта за дверь.
– Не знаю, чем ты тут занимаешься, – сказал Венедикт, пятясь, – но я буду держать ухо востро и следить за твоими сомнительными делами.
Дмитрий перестал улыбаться. Когда он перешел на русский, его лицо исказили ярость и невыразимое презрение.
– За моими сомнительными делами? – прошипел он. – Да я просто поддерживаю отношения с нашими друзьями, вот и все. Так что не встревай.
Его лицо вдруг разгладилось, от ярости не осталось и следа. Он наклонился и с притворной нежностью поцеловал Венедикта в щеку, как взрослый родственник, выпроваживающий ребенка. Громкое
Дмитрий нисколько не смутился. Улыбнувшись, он опять перешел на английский и скомандовал:
– Иди, поиграй.
Дверь захлопнулась снова.
Тайлер Цай отщипывал кусочки от bāo и кидал их в работников, которые, по его мнению, отлынивали от работы.
– Живее, не спите! – крикнул он, кинув еще один комочек теста. Тот угодил одному из работников в лоб, парнишка фыркнул, открыл рот, и тесто, скатившись с его лба, угодило прямо в него.
– Почему бы вам не подсобить нам? – сказал парнишка, затем, несмотря на свою дерзость, наклонился и, схватив большой мешок, лежавший под столом, перебросил его на другой конец комнаты.
Удовлетворенный, Тайлер откинулся на спинку своего стула и положил ноги на стол руководителя работ. Того нигде не было видно – он сбежал час назад, когда в лабораторию с инспекцией явился Тайлер. И, надо думать, дрыхнет сейчас в каком-нибудь борделе, хотя еще всего два часа дня.
Ничего, за этим Тайлер и пришел сюда – ведь он куда лучше справится с надзором за созданием вакцины, чем малый, у которого в бороде застряла половина наркотиков, поставляемых их бандой.
– Что это значит? – пробормотал один из специалистов за лабораторным столом. – Я не могу прочесть этот английский – это не буквы, а черт знает что. – Он показал листок своему коллеге, работающему напротив, и они оба уставились на рукописный текст, который какой-то нанятый Алый переписал больше двух десятков раз, чтобы копий хватило всем специалистам лаборатории.
Тайлер подошел к ним, молча протянул руку, и они торопливо отдали ему листок.
– Кадаверин, – прочел он вслух.
– А как это будет по-китайски?
Он отдал листок, досадливо наморщив лоб.
– Я вам что, переводчик? Посмотрите в своих словарях.
– Как мы воссоздадим эту вакцину, если даже не можем прочесть чертовы записи, – проворчал второй специалист, царапая что-то в своем блокноте.
Тайлер ходил вокруг с линейкой в руках, ударяя ей по столам, когда ему казалось, что работники ленятся. Он научился этому у своего отца – когда он был ребенком, отец стучал линейкой по столу, чтобы он не отвлекался от объяснений своих учителей. Это никогда не было угрозой – это было напоминанием, бодрящим приемом для тех моментов, когда он начинал дремать или смотрел в пространство, гадая, что ему подарят на день рождения на следующей неделе. Его учителя считали его очень прилежным, но это было только потому, что его отец всегда присутствовал на уроках, присматривая за ним.