Хизер Критчлоу – Секреты мертвых (страница 4)

Надавив основаниями ладоней на глаза, Брайони делает несколько глубоких вдохов, стараясь игнорировать темные мысли. Она напоминает себе, что сегодняшний день будет отличаться от остальных. Впервые оба мальчика проведут его в школе. Она будет свободна, сможет перевести дух.

Как же так вышло, что она оказалась здесь, в этом фермерском доме, в богом забытой глуши? А ведь, кажется, еще совсем недавно она носила элегантные деловые костюмы, делала эффектные прически с начесом и горделиво вышагивала по Бьюкенен-стрит в Глазго, уверенная в том, что весь мир принадлежит только ей. Она могла взять от него все что угодно. Работа юристом (пусть и начинающим, но подающим надежды) в адвокатской конторе заставляла ее раздуваться от собственной значимости. Для посиделок за коктейлем в каком-нибудь ресторанчике Брайони выбирала подружек, стараясь не привлекать к себе нежелательное внимание возрастных сослуживиц, поголовно влюбленных в восходящую звезду.

Все изменилось, когда она вышла замуж за эту звезду. Конечно, не сразу. Но как только она зачала Робби, все закончилось. Ее место в этом мире стало таким же, как у ее матери. Кто-то должен был присматривать за мальчиками, и ее муж не пожелал стать этим «кем-то».

Стоя у мойки, Брайони наблюдает за тем, как Энгес пьет кофе в саду. Это своего рода ритуал семейственности. Он исправно выполняет его перед тем, как сесть в машину и умчать в ту жизнь, которая когда-то была и у Брайони. В рубашке и галстуке муж выглядит как чужой, незнакомый ей человек. Вот он нехотя пинает мяч Шону, который бегает по траве, их поразительно зеленому длинному газону. Младший сын захлебывается смехом, заливисто журча, под стать воде, несущейся с холмов во время ливня.

С дальнего уголка сада доносится голос. Это Робби стремится обратить на себя отцовское внимание. Сын так высоко раскачался на качелях, что Брайони видны подошвы его кроссовок, взлетающих к небу. Она смотрит поверх их голов еще дальше – на девственный ландшафт за полями: на пурпурные холмы и влажную темень сосновых лесов у их подножия. Идиллическая картина. Так почему же через два года после переезда сюда Брайони ощущает эту жуткую тьму, обволакивающую ее, растекающуюся внутри? Почему она чувствует себя в ловушке? Почему готова почти на все, лишь бы сбежать? Почему жаждет ощутить под ногами асфальт вместо грязи под резиновыми сапогами?

Пропасть между ней и Энгесом только ширится. И Брайони чувствует себя бессильной, неспособной это остановить. Его недели наполнены встречами, интеллектуальной работой, ланчами в закусочных, которые так любила она. А ей, в отличие от мужа, ужасно тоскливо из-за домашней однообразной рутины, крутящейся вокруг сыновей и их жизни. Из-за отсутствия новых ярких впечатлений и невозможности поделиться ими. Возможно, все было бы по-другому, если бы она подружилась с кем-нибудь в деревне. Муж ей всегда говорил об этом. Сельчане – довольно приятные милые люди, но Брайони так и не сблизилась ни с кем из них. Ей с ними некомфортно, да и они не принимают ее, не считают своей. Хотя Энгес утверждает, что это все лишь в ее голове.

Брайони считает годы до того момента, когда сможет снова выйти на работу. Когда они решили завести детей, то договорились, что она продолжит потом работать, если захочет. «Ты сможешь выйти на работу в любое время», – заверил ее муж. Да, он так говорил! Брайони уверена. Но говорил до их переезда сюда. Только сейчас до нее начинает доходить, как трудно будет выйти на работу. Кто будет забирать детей из школы? В деревне никто не сможет присматривать за детьми. А Энгес проводит по трое суток в Глазго почти каждую неделю.

«А раньше мы были равны», – размышляет Брайони, загружая посудомоечную машину. В этот момент в дверях появляется муж. Его лицо встревожено, наверное, он уже опаздывает. Энгес подает жене свою кофейную кружку, и она сливает остатки в мойку.

– Мне придется их оставить. Нужно ехать.

Кивнув, Брайони подставляет щеку для поцелуя, который давно стал формальным.

– Пока, мальчишки! – Энгес даже не оглядывается на сыновей. – Я, возможно, немного припозднюсь в четверг. Не жди меня к ужину.

Брайони хочется завыть. У нее так мало возможностей для того, чтобы присесть, расслабиться, перевести дух и собраться с новыми силами. Возвращение мужа после трех невыносимо долгих ночей, эти десять минут, что он сочиняет им сказки на ночь, дают ей долгожданную передышку после изматывающей рутины ее нынешнего бытия.

Энгес даже не понимает, какая это привилегия – быть тем, кто может выйти за дверь, уехать из дома. А она теперь не может позволить себе такую роскошь. Даже просто прокатиться на машине.

Дверь хлопает. Наступает недолгая тишина. В ее голове пустота. Но ее быстро возвращает в реальность пронзительный крик из сада:

– Мама! Шон ушибся.

Опершись руками о столешницу, Брайони втягивает воздух, на мгновение задерживает дыхание. Она больше не может. Просто не может. Не может, не может, не может…

– Мама! Шон плачет! Мама!

Оторвавшись от стола, Брайони выплывает из пучины отчаяния в свою реальную жизнь. Три шага – и она уже на крыльце. Сбежав с него, она мчится по саду туда, где склонился над крохой-братиком Робби. Роса просачивается сквозь ее тапки, земля хлюпает под ногами. Шон тянет к ней свои маленькие пухлые ручки, его личико залито слезами, которые так встревожили Робби.

Подхватив младшего сына на руки, Брайони осматривает его тело, а потом, уткнувшись носом в мягкую кожу детской шеи, осыпает ее поцелуями. Ведь так поступила бы любящая и переживающая за ребенка мать. А она… она ничего не испытывает. Безразличная и бесчувственная. Словно все омертвело внутри.

Три часа. Целых три часа будет в ее распоряжении! Утром Шон идет в школу, впереди целая учебная неделя. Если бы не это, Брайони сошла бы с ума. Ей хотелось, чтобы Энгес поехал на работу сегодня попозже, чтобы он сфотографировал их сына. Но муж сказал, что у него встреча, на которую нельзя опаздывать. Да еще и упрекнул ее в излишней сентиментальности.

«Забавно, – думает Брайони, пытаясь отыскать школьные ботинки Робби в бардаке у задней двери, – мне постоянно твердят о том, как важна моя роль, как важно все, что я делаю. Однако, когда то же самое нужно сделать другому человеку, это уже становится не таким уж и важным делом. Важно только, чтобы это делала я. А для всех остальных это пустая трата времени…»

– Робби, куда ты их подевал?

– Не знаю, – растерянно мямлит сын, переступая с ноги на ногу на коврике. Слезы уже готовы брызнуть из его глаз.

Брайони ощущает жжение в голове. Когда же это закончится? Это полное отсутствие контроля над своей жизнью? Ночью Робби вновь описался в кровати. И Брайони не покидает чувство, будто она делает все совершенно неправильно. Это ее вина. Взгляд устремляется на часы: они уже опаздывают, бесценные мгновения заветного уединения ускользают, и это приводит Брайони в бешенство.

Наконец они находят ботинки под диваном. Робби торопливо застегивает их на липучки. Шон в своем анораке поджидает их у двери. И опять идет дождь. Все время дождь. Поздний август заливает им землю.

– Черт побери, – бормочет себе под нос Брайони, берет ребят за руки и выводит их под дождь на подъездную аллею. Ну почему все всегда идет не по плану? – Идемте же. – Она дергает сыновей за руки, чтобы они шагали быстрее. Почти волочит их по земле, чтобы мальчики не отставали.

Они с визгом забегают на игровую площадку, и Брайони сжимает Робби в объятиях, целует его в намокшую под дождем макушку, краем глаза наблюдая за тем, как нетерпеливо топчется под большим зонтом их учительница.

– Хорошего дня, – с запозданием говорит Брайони. Она пытается говорить ласково, с любовью, чтобы унять резкость и раздражение, которые в последнее время ей никак не удается подавить.

Она не знает, как себя вести, как себя сдержать. Хочет как лучше, а получается только хуже. Как же ее все достало!

Брайони оглядывается на Шона. Мальчик стоит в луже по самые лодыжки. Слава богу, он в резиновых сапожках. Шон вскидывает на нее глаза, в них светится радость. На Брайони накатывает волна сожаления. Эх, если бы можно было вернуться назад и начать это утро заново… Она вытягивает вперед руку:

– Ступай, Шон. Пора в школу.

Шон заходит в школу, не оборачиваясь. Брайони вспоминает, что не сделала фото. Теперь уже поздно. Она сочувственно улыбается другой мамаше, пытающейся оторвать от себя ревущую девочку. Как хорошо, что у нее благоразумный сын: его желание поиграть с игрушками затмевает нежелание разлучаться с ней. «А может, – в голову Брайони закрадывается неприятная мысль, – может, это потому, что я такая ужасная мать, и мальчику не терпится избавиться от меня? Может быть, от другой женщины он так быстро не убежал бы?»

Отогнав от себя мрачные мысли, Брайони прощается с учительницей и отходит на игровую площадку. Почему-то над ней дождь идет слабее. Тучи медленно расползаются, намекая, что вскоре покажется ясное небо.

«А ведь я понятия не имею, что делать», – поражает Брайони очередная противная мысль. Паника захватывает ее разум. Как ей распорядиться свободным временем? Как провести его с пользой? Чтобы стать лучше для них всех. Более спокойной, добросердечной и великодушной. Такой матерью и женой, которая печет пироги и снисходительно, если не благодушно, улыбается, когда ее сыновья затаптывают грязью пол на кухне, а муж заявляется домой поздно, посчитав возможным для себя заскочить в паб по дороге из города, притом что он не ночевал с ними несколько дней? «Забудь об этом. Ты должна стать милой, заботливой женой. И тогда он будет мчаться к тебе на всех парусах».