Хишам Матар – Мои друзья (страница 4)

– Мои коллеги и я, – начал Мохаммед Мустафа Рамадан, – решили, если вы, любезные слушатели, позволите, сделать нечто, чего никогда прежде не делали.

Отец подкрутил радио погромче и, хотя мы и так напряженно слушали, попросил сидеть тихо, отчего мама засмеялась, вынудив его повторить просьбу.

– Мы решили, что прежде, чем, как всегда, сообщить новости, мы прочтем вам рассказ. Да, небольшое литературное произведение. Мы понимаем, это чрезвычайно необычно. Однако мы руководствуемся мнением, что порой плод воображения оказывается более существенным, чем факты.

Здесь – то ли для пущего драматического эффекта, то ли потому, что кто-то в студии пытался убедить его передумать, – Мохаммед Мустафа Рамадан выдержал паузу в четыре-пять секунд, которые показались вечностью.

– Автор, – продолжил он, – молодой ливийский студент из Тринити-колледжа в Дублине, почтенного ирландского университета, где учились Оскар Уайльд и Сэмюэл Беккет. – Затем он произнес имя – медленно, тщательно выговаривая, как будто буквы были сделаны из хрупкого стекла: – Хосам Зова.

Последовала еще одна пауза.

– Никогда о нем не слышала, – сказала мама. Посмотрела на отца, но тот помотал головой.

– Чтобы не оставалось никаких недоговоренностей, – продолжал Мохаммед Мустафа Рамадан, – господин Зова не только мой соотечественник, но и друг. Для меня большая честь называть его другом. Но уверяю вас, дорогие слушатели, я вовсе не предвзят в силу личной привязанности. Рассказ опубликован сегодня в газете, которая останется безымянной, но вам, я уверен, она знакома.

– «Аль-Араб», – пробормотала мама.

Отец моргнул, подтверждая.

– Она издается и печатается здесь, в Лондоне, – сказал Мохаммед Мустафа Рамадан.

– Видишь? – обрадовалась мама.

– Но из-за своей свободной и откровенной позиции она запрещена почти во всех арабских странах. Таково наше настоящее, наше плачевное настоящее.

Слово «настоящее», повторенное дважды, на миг повисло над нами.

Мохаммед Мустафа Рамадан объявил название рассказа, «Отданное и Возвращенное», и начал читать. Отец напряженно уставился в пространство перед собой. Суад время от времени поднимала взгляд от стола и поглядывала в мою сторону, или на маму, или на отца. Мама не сводила глаз с меня.

Прежде чем надеть носки, мужчина улегся на спину посреди комнаты и попытался припомнить, где он находится. Вокруг его тела бродила кошка. Влажный кончик носа коснулся большого пальца его левой ноги. Кошка начала лизать палец. Ощущение не было неприятным. Он почувствовал ее быстрое дыхание, когда животное принялось нежно, почти влюбленно покусывать мягкую кожу. Вот она, утонченность современной жизни, подумал он, соглашаясь, что удобные хлопковые носки, туфли и тапочки изнежили его ноги. Но потом кошка куснула, прогрызая кожу. Укус был стремительным и точным, однако боль тут же начала отступать, как только кошка принялась слизывать кровь. Она притихла на миг, потом мурлыкнула, помолчала и замурчала дальше. Он почувствовал неожиданное удовлетворение от ее удовольствия. Подумал, что ему тоже стоит ненадолго прикрыть глаза. Когда он очнулся, мерный ритм кошачьего дыхания все еще звучал возле его ноги. Она опять лизнула саднящее место, потом занялась своей собственной лапой, тщательно вылизывая, помогая себе зубами, выгрызая и выскребая начисто. Посидела безучастно, разглядывая его ногу, прежде чем вновь вонзить зубы в палец и вырвать кусок плоти. Он приподнял голову, в глазах ее не было ни злобы, ни раскаяния, она просто в упор уставилась на него. Он опустил голову. Боль была невыносимой и острой, но все же, подумал мужчина, «невыносимая» – неправильное слово. Если уж на то пошло, как раз на удивление терпимая. Он продолжал лежать на полу, пока кошка усердно и спокойно работала. Всякий раз, зализав и успокоив рану, она отгрызала еще кусочек плоти, пока с пальцем не было покончено. И перешла к следующему.

Странно, но пока кошка ела, человек начал видеть – так ясно, словно перед глазами прокручивали фильм – историю своих пальцев, от их жизни в утробе до настоящего времени, их приключения и злоключения, которые были его собственными, но явлены в насмешливо героических пропорциях, так что пока его поедали, он чувствовал, что его заодно и оплакивают, пускай и саркастически. Это гротескное зрелище его жизни становилось все более гипнотическим по мере того, как кошка следовала своему дьявольскому плану. Она трудилась с несомненной решительностью. Она постепенно пожирала ноги и руки человека, а он продолжал наблюдать и дивиться истории жизни своих конечностей, воспоминаниям, утраченным, но теперь пойманным разом, будто сетью, продолжал изумляться подробному пересказу скромной жизни. Хотя кошачий аппетит казался бездонным, особенно для существа ее размера, она не торопилась удовлетворить его, и эта уверенность была, как в итоге выяснилось, ее самым радикальным оружием. Теперь от человека остались лишь голова и торс. Голова, которая, как он рассудил, была единственной вещью, без которой он действительно не мог обойтись, оставалась абсолютно нетронутой. Кошка медленно обошла, задержалась возле его левого уха, словно намереваясь сказать нечто невероятно важное. Но вместо этого он услышал свой собственный голос.

Вплоть до этого момента Мохаммед Мустафа Рамадан читал сдержанно и хладнокровно, бесстрастным тоном новостного репортера, но тут легкая дрожь – будто перышко, трепещущее в гнезде – охватила его гортань. Он замолчал, потом повторил последнюю фразу, «Вместо этого он услышал свой собственный голос». Не помогло, диктор не смог справиться с эмоциями.

Он открыл рот и сказал: «Нет». Слово заполнило всю комнату. Оно прозвучало поразительно отчетливо. Он знал, что говорит не только за себя. Кошка подняла голову и удалилась, позволив человеку вернуться наконец к прежней жизни.

Рассказ был таким коротким, что у Мохаммеда Мустафы Рамадана ушло чуть больше минуты, чтобы его прочесть. Я не понимал, что с этим делать. Во мне как будто поселился вирус. В последующие дни и недели я пытался выбросить этот рассказ из головы, но он засел там, в глубине, и возникал в самые неподходящие моменты: когда я в темноте дожидался школьного автобуса в тот неопределенный час, когда день начался, но рассвет еще не наступил, или когда приходила моя очередь мести внутренний дворик, спрятавшийся в центре дома, точно тайна, распахнутая небесам, но невидимая никому из соседей, так что можно ходить голышом и никто никогда не узнает. Я думал про то, как Хосам Зова описал поражение, которое было одновременно и победой. И каждый раз меня окутывала клаустрофобная атмосфера рассказа, столь жутко проявлявшаяся в необъяснимом несопротивлении человека, которое обретало особый трагизм из-за того, насколько эффективным оказался его протест, когда в конце концов он позволил его себе. Рассказ проник в мои сны, где иногда я видел себя в виде фигуры, лишенной конечностей, постоянно нуждающейся в заботе. Самое яркое, что я помню из этих снов, – дикое чувство беспомощности. И это, наряду с тем, что случилось с Мохаммедом Мустафой Рамаданом вскоре после чтения рассказа, напугало меня. Я осознал – молча и тайно, чрезвычайно остро – хрупкость всего, чем дорожил: моей семьи, моего собственного самоощущения, моего будущего, которое я позволил себе ожидать.

6

Тайна, окружавшая личность Хосама Зова, взбудоражила моих родителей, особенно отца. Он был историком, представителем первого после обретения независимости поколения, закончившего университет, то есть, учитывая ограничения, которые итальянская оккупация налагала на ливийцев, был среди первых людей в стране, получивших высшее образование. А потом и докторскую степень в Каирском университете.

Когда я рос, отец был для меня авторитетным примером человека, который верит во время, в стремление людей его измерить, но вместе с тем и в его превосходство над человеческими делами – в то, что каждый человек, его деяния и нрав, не только подвластны времени, но будут обнажены им, что подлинная природа вещей сокрыта, а задача текущих дней – снимать слой за слоем.

После 1969-го, того самого года, когда Каддафи захватил власть, мой отец тихо ушел в отставку с академических позиций и прибыльных должностей в финансируемых государством комитетах и скрылся в работе, которая не соответствовала ни его таланту, ни амбициям: он стал учителем всеобщей истории в средней школе в бедном районе Бенгази. Со временем его повысили до директора школы. Он принял эту должность только потому, что отказ вызвал бы подозрения. Я помню, слышал, как отец однажды рассказывал маме про затяжной конфликт среди учителей, который он пытался разрешить, а потом после секундной паузы смиренно вынес себе вердикт: «Почти всегда лучше оставить все как есть. Большинство проблем имеют свойство разрешаться сами собой». Такой же совет он не раз давал моей сестре Суад и мне. Не могло быть и речи о том, чтобы мы поступили в его школу, поскольку его могли обвинить в использовании служебного положения. Но, невзирая на всю его осторожность, время от времени облако смутной паранойи опускалось на отца и он начинал подозревать, что кто-то где-то замышляет его дискредитировать.