Хилари Мантел – Учиться говорить правильно (страница 24)
Нет, на мой взгляд, именно уроженцы Дербишира были по-настоящему дикими. Помню, например, двух братцев, которые обходили паб за пабом, рекламируя друг друга: мой брат – вот он, полюбуйтесь, – готов сразиться с любым здешним жителем как в бою, так и в соревновании по бегу, по прыжкам или по игре в крикет или даже в пении. Кстати, один из этих братьев, играя в крикет, сломал себе карьеру тем, что во время своего единственного первоклассного матча, озлившись, сбил с ног рефери. А второй, пробираясь как‐то домой при лунном свете, зарезал человека, а потом попросту перебросил труп через какую‐то каменную изгородь, сел на корабль и уплыл в Америку. Еще до своего бегства он как‐то прошел по вьючной тропе от Глоссопа до Деруэнта в компании одного типа, который выдавал себя за врача, но, как выяснилось впоследствии, на самом деле был сумасшедшим убийцей, сбежавшим из заключения.
Мне всегда нравилось представлять себе всякие возможные перекрестные родственные связи. А что, если тот «врач» тоже был моим дальним ирландским родственником, который оказался психически нездоров и был приговорен к содержанию в сумасшедшем доме? Я попыталась донести смысл своих теоретических выкладок до Вероники и прикинуть, подходят ли мне хоть как‐то называемые ею даты. Но она, разумеется, тут же заявила, что ей абсолютно ничего не известно ни о вьючной тропе, ни о сумасшедших. Мне очень хотелось обсудить с ней эту интересную тему более подробно, но, к сожалению, в дверь заглянула сиделка и предупредила: «Сейчас доктор придет!» На какое‐то время мне пришлось выйти из палаты и постоять в коридоре. «Кофейку?» – предложил мне какой‐то слабоумный, протягивая теплую тарелку с двухдюймовой лужицей грязи на дне. Я промолчала, проигнорировав столь щедрое предложение, и прислонилась лбом к чистой прохладной стене, выкрашенной в нейтральный цвет – во всяком случае, тем, кто выбирал цвет, казалось, что он нейтральный.
Через некоторое время доктор вышел из палаты и остановился рядом со мной. Ему даже пришлось хорошенько покашлять, чтобы привлечь мое внимание, и, поскольку я все продолжала прижиматься лбом к приятной на ощупь поверхности стены, он в итоге слегка тронул меня за плечо. Я обернулась и посмотрела на него. Это был маленький, куда ниже меня ростом, седовласый старичок довольно сердитого вида. Но на самом деле он вовсе не сердился – просто ему нужно было сообщить мне явно плохие новости. Кстати, в настоящее время средний рост английской женщины лишь чуть-чуть не дотягивает до пяти футов пяти дюймов. А я с трудом была способна наскрести пять футов и три дюйма, но все же возвышалась над Вероникой, как башня. Слезы защипали мне глаза.
Площадь водохранилища «Лейдибауэр» составляет 504 акра. Периметр примерно равен тринадцати милям. Максимальная глубина – 135 футов. Для его строительства было использовано сто тысяч тонн бетона и один миллион тонн грунта. Я с подозрением отношусь к столь круглым числам, да и вы наверняка тоже. Но стоит ли предлагать вам это в качестве темы для дискуссии? Ведь когда люди говорят, что надо «похоронить прошлое», и упоминают, сколько с тех пор «воды утекло под мостом», они обычно именно такими круглыми числами и оперируют.
Как отказаться от призрака прошлого
Хилари Мантел – в молодые годы более известная как Илари – рассказала о своем детстве, юности и начале взрослой жизни в мемуарах «Как отказаться от призрака прошлого». Она родилась в 1952 году в Дербишире, в маленьком фабричном городке, и первые четыре счастливых года, оказавшихся весьма для нее полезными, провела в доме бабушки и дедушки, где, по ее словам, готовилась к карьере охранника железнодорожных путей, странствующего рыцаря, египетского погонщика верблюдов и римского католического священника. Когда Илари исполнилось четыре, ее отправили в школу, и, хотя это пришлось ей не по вкусу, она была вынуждена смириться, понимая, что таков закон. В шесть лет она вместе с матерью, отцом и разрастающимся семейством переехала в другой дом, якобы населенный призраками и находившийся в нескольких минутах ходьбы от старого. А вскоре в этом новом доме появился и новый «папа». И хотя с течением времени Илари пересечет континенты, ей так и не удастся избавиться от призраков прошлого, они останутся с ней навсегда, а со временем к ним присоединятся и другие – тоскующие фантомы ее нерожденных детей. В своих мемуарах она объясняет, как после своего странного детства сама она в итоге оказалась бездетной и как эти, так и не появившиеся на свет дети, в течение долгих лет преследовали ее, став частью ее жизни и ее творчества.
В этом месте оказываешься где‐то в середине жизни, не понимая толком, как ты сюда попал. И почему сейчас смотришь прямо в лицо собственному пятидесятилетию. А если оглянешься назад, то в череде минувших лет перед тобой промелькнут призраки иных жизней, которые могли бы у тебя сложиться. И в каждом доме, где бы ты ни поселился, ты обнаруживаешь призрак того человека, каким ты мог бы быть. Духи и фантомы крадутся по твоим коврам, выныривают из-под них, прячутся среди гардин и в гардеробах, затаившись плашмя под выдвижными ящиками. Ты думаешь о тех детях, которые могли бы у тебя родиться, но не родились. Интересно, когда акушерка сообщает: «Мальчик!» – то куда девается девочка? А когда тебе кажется, что ты забеременела, хотя на самом деле этого не произошло, что происходит с тем ребенком, образ которого уже сформировался в твоих мыслях? И все это ты складываешь в копилку собственного сознания, словно начиная писать короткий рассказ, который – и это тебе ясно с первых же строк – так никогда и не будет закончен.
В феврале 2002 года заболела моя крестная Мэгги, и необходимость навещать ее в больнице вернула меня в родной городок. Но проболела она недолго и умерла в неполные 95 лет, а мне снова пришлось ехать туда – уже на ее похороны. Вообще‐то за минувшие годы я часто там бывала, но на этот раз мне предстояло пройти особым путем: сперва по извилистой тропе между зелеными изгородями и каменными стенами, а потом вверх по широкой заброшенной дороге, которую в моем детстве люди называли «каретным проездом». Дорога эта ведет к старой школе на вершине холма, где уже никто не учится, к церкви и к зданию женского монастыря, где давно уже нет никаких монахинь. Девочкой я каждый день ходила именно этим путем – сначала утром в школу, а днем домой, на обед, и обратно, хотя на юге Англии эту дневную трапезу принято называть «ланчем». Следуя знакомым путем, я, взрослая женщина, да еще и в черном похоронном одеянии, испытывала сильное и хорошо знакомое ощущение подавленности. А уж перед перекрестком, где общественная дорога сливается с «каретным проездом», мной и вовсе овладели страх и растерянность. Я в ужасе шарила глазами по сторонам, словно ища что‐то в зарослях мокрой травы и густых папоротников; мне хотелось сказать: давайте остановимся здесь, не пойдем дальше! И я вспоминала, как в детстве все думала: а что, если устроить побег, побегать себе вдоволь, а потом вернуться к такому безопасному (хотя и относительно) убежищу, как родной дом. Но этот перекресток – то самое место, где меня неизбежно одолевал страх, – был одновременно и точкой невозврата: отсюда повернуть назад было никак нельзя.
Каждый месяц, начиная с семи лет и до одиннадцати, когда мы из этих мест уехали, мы ходили по тропе, ведущей на вершину холма, к церкви, чтобы исповедаться и получить отпущение грехов. Когда я выходила из церкви, я чувствовала себя чистой и просветленной, как и полагается. Но, увы, это состояние дарованной благодати длилось всегда не более пяти минут – именно столько времени требовалось, чтобы снова вернуться в школу. В общем‐то с самого раннего детства, с четырех лет, я постоянно была уверена, что совершила нечто нехорошее, неправильное. Исповедь, впрочем, существенных грехов не касалась. Просто что‐то внутри меня оказалось неподвластным исцелению и искуплению. Школьная учеба была связана с постоянной строгостью и систематическим уничтожением любых проявлений спонтанности. Так тебе навязывались правила, которые никогда не произносились вслух и были способны измениться именно в тот миг, когда тебе уже начинало казаться, что ты их накрепко усвоила. В первом классе, с первого же дня учебы я поняла, что должна сопротивляться всему, что в этой школе обнаружу. Когда я впервые познакомилась со своими одноклассниками и услышала дружный напевный йодль: «Доброе у-у-утро, миссис Симпсон!» – мне показалось, что я попала в компанию сумасшедших, а учителя, глупые и зловредные – это просто санитары, присматривающие за стадом юных безумцев. Я понимала, что уступать тут ни в коем случае нельзя. Как нельзя и отвечать на те вопросы, у которых, по всей очевидности, нет ответов, или на те, которые «санитары» задают просто для собственного развлечения и времяпрепровождения. Нельзя мириться, когда «санитары» убеждают тебя, что некоторые вещи попросту недоступны твоему пониманию; нужно непременно продолжать попытки во всем разобраться и все понять. Так начался период моей затяжной внутренней борьбы, и требовалось огромное количество энергии, чтобы сохранить в порядке собственные мысли и разум. Но мне было совершенно ясно: если этих усилий не прилагать, меня попросту уничтожат.