Хезер Моррис – Три сестры (страница 24)
– Я могу убить ее голыми руками, – шипит капо. – И получу от этого удовольствие.
– Девочка, уходи отсюда, – через плечо говорит другой эсэсовец. – Возвращайся в свой блок.
– Я запомню тебя, девчонка. Исаак никогда не забывает лица.
Придя в себя, Ливи убегает.
Каждый день они видят прибывающие в Биркенау составы, извергающие из себя тысячи мужчин, женщин и детей, насильно увезенных с родины. Они смотрят, как эсэсовцы одним взмахом руки посылают узников направо – в лагерь или налево – в газовую камеру. Перед глазами Ливи, как лагерного курьера, проходят страдания всех этих людей, ожидающих решения своей судьбы, и она снова начинает впадать в депрессию.
Завтра 16 ноября, мой день рождения. Мне исполнится семнадцать, говорит она себе. Доживу ли я до восемнадцати? Она представляет себе, что приготовит мама к праздничному чаепитию, если мама там, нет – если бы она вернулась домой с мамой. Циби напомнит ей, что она по-прежнему самая младшая, Магда станет искать на заднем дворе цветок с куста олеандра.
Ливи решает ничего не говорить Циби или кому-то еще. Завтра будет такой же день, как и любой другой день здесь. Единственное, что ей нужно сделать, – это проснуться и начать шевелиться.
На следующее утро сестры выходят из барака под сильным непрекращающимся снегом. Стоя на своем месте у ворот Биркенау и ожидая донесений, Ливи видит, как подходит очередной состав. Мужчины и женщины с трудом вылезают из вагонов в глубокий снег, жмутся друг к другу, замерзшие и напуганные.
Ливи не в силах отвести от них взгляд. Время от времени она встречается взглядом то с одним, то с другим заключенным, но тут же смотрит в сторону.
Когда прибывает отборочная команда, снег продолжает идти. Один из офицеров, одетый в теплую шинель, изучает толпу, а потом машет рукой налево, к газовым камерам. Сегодня их судьбу решает не возраст, здоровье или пол, а погода.
В ту ночь, забравшись на свои нары, сестры обнаруживают пропажу одеяла. Чтобы согреться, Циби и Ливи тесно прижимаются друг к другу. На них вся одежда, какая только у них есть, включая ботинки. За стенами барака завывает ледяной ветер, задувая в щели в стене и под дверью.
Не в силах уснуть, Ливи тихо хнычет.
– Циби, ты не спишь? – наконец говорит она.
– Нет, не сплю. А что такое? Тебе не уснуть?
– Мне кажется, я не усну. И теперь, без одеяла, мы окоченеем до смерти. Циби, если нам сегодня суждено умереть, не хочу, чтобы это было здесь. – Ливи начинает плакать.
Руками в перчатках Циби обнимает лицо Ливи и пытается дыханием согреть замерзшие щеки сестры. Циби сглатывает раз, другой. Она чувствует спазм в животе. Ливи права. Они умрут в этом бараке, а утром их окоченевшие тела погрузят в грузовик с сотнями других и отвезут, чтобы сжечь.
– Пойдем, – говорит она, и Ливи кивает.
Они тихо слезают с нар и на цыпочках идут по бетонному полу. Циби толкает дверь, и сестры делают шаг вперед. Порывом ветра со снегом их едва не швыряет обратно, но они продолжают идти. Огибая барак, они держатся за стены. Впереди, за забором, лес. Вместе, рука в руке, они движутся в сторону ограждения под током.
– Когда я скажу: «Беги!» – беги! – шепчет Циби.
Циби и Ливи бросают на лагерь последний взгляд – на прожектора, освещающие хмурые здания, на ворота, которые никогда не освободят их, на пустую сторожевую вышку.
Образы мамы, Магды, деда и отца всегда с ними. Как ни странно, эти образы придают сестрам силы.
Они вместе делают несколько шагов. Циби на миг останавливается, и Ливи знает, что следующее слово, последнее слово, которое она услышит от сестры, будет «беги».
– Не делайте этого!
Сестры вздрагивают и оборачиваются.
– Не делайте этого! – повторяет голос.
В тени барака маячит силуэт тонкой фигуры.
– Ты не можешь нас остановить! – Ливи крепко сжимает пальцы Циби, как бы понуждая ее идти вперед.
– Знаю. Но скажите мне почему. Почему сегодня ночью? Чем эта ночь отличается от любой другой? – Голос девушки жалобный, запинающийся. Она выходит из тени, и Циби узнает в ней одну из новеньких.
– Кто-то забрал наше одеяло, – отвечает Ливи. – А мы не хотим умереть там, на этих вонючих нарах, в этом вонючем бараке. Это объяснение подходит? Теперь ты оставишь нас в покое?
– Идите внутрь. Обещаю найти ваше одеяло, – говорит девушка.
Циби заглядывает в глаза сестры и чувствует сомнение. Они могли бы сейчас броситься на ограждение – и все было бы кончено.
– Если у нас есть хоть малейший шанс дожить до того, чтобы еще раз увидеть Магду и маму, надо им воспользоваться, – шепчет Циби. – Вернемся или пойдем вперед?
Ливи долго не двигается. Уставившись на свои ботинки, она с трудом ставит одну ногу перед другой и ведет Циби к бараку.
Внутри Циби и Ливи смотрят, как девушка, уговорившая их вернуться, двигается по бараку, дергая за одеяла спящих обитателей. Встречая сопротивление, она отпускает одеяло. Она повторяет это вновь и вновь, пока наконец не вытаскивает два тяжелых свободных одеяла.
Без слов она передает их сестрам и возвращается на свои нары.
На следующее утро, когда сестры готовятся пойти на перекличку, Циби бросает взгляд на нары, с которых были взяты их одеяла. Две девушки лежат, обнявшись. Их открытые глаза невидящим взором глядят в потолок. Циби отворачивается, в ее душе поселилось неизбежное равнодушие.
Глава 16
Вслед за Магдой в дверь врывается снежный вихрь. Она снимает пальто и отряхивает его, разбрасывая мягкие снежинки по потертому коврику.
– Я не верю этому, дедушка, – говорит она, вешая мокрое пальто на вешалку. – Просто не верю.
Она протягивает деду небольшую тряпичную сумку.
– Что это? – внезапно бледнея, спрашивает он. – Что случилось?
– Мало того, что мне дали несвежий хлеб, хотя я чуяла аромат свежеиспеченного хлеба, но госпожа Молнар пошла за прилавок и нашла совершенно сухую буханку – как раз для меня! Мне хотелось швырнуть ей этот хлеб.
– И это все? – В комнату входит Хая, вытирая руки о фартук. – Будем благодарны за то, что у нас есть хлеб. – Она напряженно улыбается.
– Нет, это не все, мама. Далеко не все.
Улыбка Хаи гаснет.
– Ну так расскажи нам, – говорит она.
– Когда я выходила из лавки, госпожа Сабо выхватила у меня из рук буханку и швырнула на пол. Все вокруг смеялись. Я ненавижу их лица! – Щеки Магды раскраснелись от мороза, но ей не холодно. Скорее жарко, в ней бушует гнев. – Я хотела оставить хлеб там и уйти, но как я могла?
Ее голубые глаза горят дерзким огнем. Ицхак доволен, что внучка сердится. Гнев лучше уныния, но он все же расстроен тем, что ее публично унизили, и, хуже того, он ничего не может с этим поделать.
– Наверное, Магда, это ужасно для твоего самолюбия, – говорит Хая, – но они пока не донесли на тебя глинковцам. За это можно их благодарить.
И это правда: никто из показных патриотов пока не донес на нее. Может быть, это лишь вопрос времени.
– Ты уже дома, – добавляет Хая. – Иди съешь супа. Ты, наверное, замерзла.
Теперь Магда кладет голову на стол.
– Знаете, что еще я видела? – говорит она как будто себе самой.
– Продолжай, – затаив дыхание просит Ицхак.
– Знаете, какое сегодня число? – Магда поднимает голову.
– Два дня назад мы праздновали начало Хануки, так что сегодня должно быть двадцать четвертое декабря.
– Это канун Рождества, – говорит Магда, но мать и дед молчат, и она добавляет: – А пока идет война, верно? – (Ицхак медленно кивает.) – И все же… – Магдой вдруг опять овладевает гнев. – Видели бы вы дома и магазины – все в огнях ради праздника. В смысле, как они могут, мама, дедушка? Когда убивают людей? Когда мы понятия не имеем, где Циби и Ливи и когда они вернутся домой? А эти люди, эти так называемые друзья и соседи, думают только о том, как набить себе брюхо и купить подарки.
Магда шумно выдыхает, и Хая обнимает дочь, поскольку ничего больше не может сделать или сказать. Они плачут.
– Магда, поешь. – Ицхак тихо ставит на стол тарелку дымящегося супа.
– Если сегодня канун Рождества, может, сегодня они не явятся, – с надеждой произносит Хая.
– Это Шаббат, Хая. – Ицхак качает головой. – Они всегда приходят в Шаббат.
– Но возможно, мама права, – говорит Магда. – Они могут взять себе выходной.
Хая и Ицхак обмениваются взглядами.