Хейзел Райли – Сошествие в Аид (страница 76)

Я не знаю, что именно он сказал, кроме одного: «Персефона».

— Я попросил тебя поцеловать меня, — переводит.

Я судорожно сглатываю — слюна не проходит. Он отслеживает движение в горле и снова смотрит мне в глаза.

— Знаешь другой способ почувствовать вкус фрукта? — спрашивает. — Тебе остаётся только поцеловать меня, моя Персефона.

Я тянусь левой рукой — обвиваю его шею. Правая ложится на скулу. Большим пальцем глажу тёплую, гладкую кожу. На миг желание отступает, уступая место нежности, от которой он кажется маленьким и беззащитным.

— Я не могу тебя поцеловать, — признаюсь.

Разочарование вспыхивает у него на лице. Шрам перекашивается.

— Почему? Я недостаточно красив, как Аполлон?

— Я сказала, что не могу, — уточняю. — А не что не хочу.

Он остаётся с приоткрытым ртом и морщится лбом. Ждёт, наверное, что я расхохочусь и спишу всё на шутку, но этого не будет. Я не шучу.

— Наш первый поцелуй не должен быть таким, — объясняю.

Он шумно втягивает воздух. Его ладони скользят к моим бёдрам и едва касаются через джинс.

— Тогда либо находишь другой способ попробовать, либо сдаёшься и отдаёшь мне победу.

Такого варианта у меня нет. Я выталкиваю из головы всё лишнее, игнорирую его пальцы, скользящие ниже по моим бёдрам, и умоляю мозг выдать толковую идею.

У «поцелуя» много определений. Универсального нет, верно? Поцелуй с языком — поцелуй. «Чмок» — поцелуй. А если я…

Я резко дёргаю его к себе. Он таращит глаза и берёт себя в руки. Хочет что-то спросить — не даю. Снимаю нижнюю губу зубами и прижимаю к ней язык, втягивая вкус плода страсти. Хайдес рвёт дыхание, горячая струя ударяет прямо мне в рот. И мне безумно хочется по-настоящему поцеловать его — несмотря ни на что, несмотря на игру.

Он пытается превратить мой приём в поцелуй, но я кусаю сильнее — и он замирает. Когда вкуса не остаётся, переключаюсь на верхнюю губу и повторяю всё точь-в-точь. Его пальцы вжимаются в мои бёдра так властно, что я не удивлюсь, если сейчас штаны разлетятся. Больно не становится — наоборот.

Я отталкиваю его голову и облизываю губы, собирая остатки.

— Неплохо, — произношу. Не понимаю, как мне удаётся говорить спокойно, когда дрожит буквально каждый сустав.

Хайдес тоже не пытается держать вид:

— Про фрукт?

Я спрыгиваю со стола, но он не даёт пройти — прижимает меня корпусом. Я улыбаюсь, глядя из-под ресниц:

— Про твои губы, — поправляю.

Выскальзываю из его рук и, не оборачиваясь, оставляю его одного на кухне.

Глава 24

Ночь светлячков

У Эроса было три облика: Антерос — взаимная любовь, Имерос — вожделение, и Потос — недостижимая любовь, сопровождаемая сожалением. Люди чаще всего гонятся за последним — за «второй половинкой яблока», которая однажды сделает их целыми.

— Тебе бы стоило завязать волосы, Рапунцель, — первое, что бросает Хайдес Аполлону, едва переступает порог спортзала, а я — следом.

Аполлон криво улыбается, совсем не задетый подколом:

— Уже собирался, но спасибо за заботу.

— Доброе утро, Хайдес, — говорю я самым вежливым тоном, на какой способна.

В ответ Хайдес роняет на пол штангу. Блины на концах грохочут так, что дрожит пол.

— Привет, — отрезает он, даже не глядя на меня.

Я уже открываю рот, чтобы велеть ему прекратить корчить из себя придурка, пока я не выбила это из него пощёчинами, как Аполлон кладёт ладонь мне на плечо и качает головой:

— Оставь.

— Надеюсь, ты прогнал её по стадиону, прежде чем тащить сюда, — облаивает Хайдес. И только теперь замечаю: на руках у него никакой защиты, даже бинтов.

Аполлон остаётся непоколебим:

— Конечно. Я бегал с ней, за компанию.

— Какой благородный жест, — произносит Хайдес фальшиво-растроганным голосом. — Что дальше — поедешь копать колодцы в Африке?

Аполлон его игнорирует и машет мне к мешку. Руки у меня уже забинтованы, один перчатка надета. Он помогает натянуть вторую, подтягивает завязки и отпускает только убедившись, что всё сидит как надо.

— Почему он сегодня в таком мерзком настроении? — шепчу. — Кто-то оставил злой коммент в его блоге на Tumblr?

Губы Аполлона еле сдерживают улыбку:

— Он злится, потому что тренирую тебя я, а не он.

Я замираю с открытым ртом:

— Не может быть.

— Ещё как. — Он кивает на мешок — сигнал начинать.

Я бью вяло. Глубоко вдыхаю, пытаюсь собраться, но опять расслабляю корпус и оборачиваюсь к Аполлону:

— Это очередная его «дивность»? Он считает себя лучше тебя и потому хочет быть единственным тренером? Как вы это терпите?

Взгляд Аполлона нечитабелен. Что бы ни мелькнуло у него в голове, он ловит мой вопросительный взгляд и отодвигает мысль в сторону:

— Не совсем так, Хейвен. Сфокусируйся на тренировке.

Краем глаза замечаю: Хайдес застыл, хмурясь, и уставился на нас. Стоит нашим взглядам встретиться, как он резко отворачивается и врезает по другому мешку на противоположной стороне. Я улыбаюсь про себя. Он такой ребёнок в своей обидчивости, что меня это не бесит — меня это уморяет.

Я поднимаю руку — и тут Аполлон цокает языком. Замираю, ладонь в воздухе. Он подходит, встаёт за спиной. Одна ладонь ложится на мой бок, другая — на открытое плечо. Пальцы скользят к плечевой кости и локтю, поправляют стойку.

Его лицо почти у моего, подбородок едва касается моей кожи.

— Вот так, Хейвен, — шепчет он.

Хотя он вспотел после пробежки, от него пахнет восхитительно. В отличие от Хайдеса с его «свежестью», Аполлон пахнет цветами и ванилью. Этот аромат заполняет лёгкие, и я совершаю самую глупую вещь — закрываю глаза на пару секунд, смакуя.

Грохот удара по мешку заставляет вздрогнуть и меня, и Аполлона. Хайдес смотрит на нас, готовя новый удар:

— Ты её тренируешь или просто лапаешь?

Аполлон нарочито покашливает:

— Так вот, я говорил…

Ещё один зверский удар.

Аполлон убирает от меня руки и отступает на несколько шагов, глядя на брата.

Хайдес бьёт снова — уже мягче.

Аполлон проводит ладонью по волосам, забыв, что они стянуты в низкий хвост, и избегает моего взгляда:

— Положение правильное. Пробуй ещё.

Вторая попытка выходит куда лучше первой — это замечаю даже я, всё ещё плохо разбираясь. Аполлон удовлетворённо кивает и велит продолжать. Хайдес с той стороны не удерживается от комментария: