Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 73)

Молчание. Вдалеке — сирена. Полицейская машина проносится мимо ворот Йеля и исчезает. Если бы пуля ушла чуть в сторону, сейчас здесь стояла бы скорая. И, может, Афродита жила бы.

Гермес поворачивается ко мне. Его глаза, обычно лазурные, теперь тёмно-синие, как сапфир.

— Тебе надо уйти отсюда, Хейвен, — шепчет.

— Потому что не хочешь компании, когда тебе плохо? Хайдес сказал. Но я решила рискнуть.

Он качает головой. Кивает кадыком.

— Нет. Потому что боюсь, что ты пострадаешь, сидя тут.

Я накрываю его ладонь своей и кладу к себе на колени.

— Значит, могу остаться?

Его глаза снова увлажняются, и я боюсь, что задела лишнее.

— У тебя паника от высоты, но ты всё равно села рядом. Только чтобы мне было не так одиноко. Ты сумасшедшая, Маленький рай. Я бы никогда не прогнал тебя. Никогда.

Я улыбаюсь. Он тоже, но ненадолго. Я подставляю плечо, и он мгновенно понимает: склоняет голову и остаётся так, прижавшись.

— Не бойся, — шепчет. — Если сорвёшься, я тебя поймаю.

Я закрываю глаза, чтобы не разрыдаться. Он тоже плачет — я чувствую, как моя футболка намокает. У меня сбегает слеза.

— Теперь, когда её нет… кто будет считать звёзды? — спрашивает он, голос ребёнка.

Ответ рождается сам:

— Мы. Вместе.

— Мы?.. я и ты?

— Да. Будем считать вдвоём.

Он понимает: я не заменяю Афродиту. Я просто хочу, чтобы он не чувствовал себя пустым.

Я протягиваю мизинец, жду. Он сцепляет свой. Наш маленький обет. Мы связаны всеми возможными способами. И уже не разделимы.

— Тогда считаем вместе, — говорит он. — Спасибо.

Я улыбаюсь сквозь новые слёзы. Молчу, чтобы он не услышал всхлипов.

Я не говорю, что число звёзд неизвестно даже науке. Что есть те, которых мы не видим. Что игра бесконечна. Я говорю только одно: он не останется один.

— Хейвен?

— Да?

— Больно. Слишком больно.

— Я знаю.

— Как мне жить дальше?

Я запинаюсь. Бессмысленно кормить его шаблонными фразами.

— Не знаю, — отвечаю честно.

И чувствую Хайдеса у нас за спиной, ещё до того, как он заговорит. Его ладонь ложится на золотистые кудри брата.

— Разберёмся вместе, братишка.

Глава 27. БОГИНЯ ЛЮБВИ

О рождении Афродиты в греческой мифологии есть две версии.

Гесиод рассказывает, что, когда Кронос оскопил Урана, его члены упали в море, и из пены морских волн родилась богиня.

Гомер же говорит, что Афродита — дочь Зевса и Дионы. Чтобы примирить эти версии, Платон выдвинул теорию: богинь с одним именем было две — одна воплощала высшую любовь между мужчинами, другая — любовь между мужчинами и женщинами. Платон назвал их соответственно «Афродита Небесная» и «Афродита Земная».

Кронос, в элегантном белом костюме, говорит, опустив голову. Его босые ступни погружаются в песок. Он рассказывает о рождении Афродиты и о том, как меняется её история в зависимости от автора.

Рядом с ним Рея. Длинные светлые волосы распущены, тело — в белом платье, слегка напоминающем древнегреческие одежды. На лице нет макияжа, слёзы всё текут и текут. Подбородок упрямо вздёрнут, но губы дрожат.

Перед ними стоим мы: её братья, двоюродные братья и Лиам. Между нами — несколько шагов и столик, вкопанный в песок. На нём — белая урна с золотыми вкраплениями, вспыхивающими на солнце гипнотическим блеском. Прах Афродиты.

— Моя дочь была воплощением любви, — продолжает Кронос. — И сегодня мы оплакиваем потерю любви в нашей семье. Но, как учат древние, похороны — это не время для жалости к себе и слёз. Похороны нужны, чтобы почтить ушедшего и отправить ему нашу мысль туда, где он теперь, — вздыхает, — чтобы и нам самим было легче сказать «прощай» и идти дальше.

Он кивает в нашу сторону — значит, пора прощаться.

Сегодня на Олимпе чистое небо. Лишь одно маленькое облачко — идеально белое, безупречной формы. Море — гладкая равнина, искрящаяся на солнце.

Гермес подходит к урне. Он тоже в белом, как и все мы. Кроме Лиама. На нём — зебровые брюки, потому что, как выяснилось, полностью белые вещи он не покупает. Говорит, пачкается мгновенно. Впрочем, зебра ведь тоже с белым — никто спорить не стал.

Близнец, оставшийся один, достаёт из заднего кармана сложенный листок. Несколько секунд смотрит на него — и начинает:

— Мне было пять, когда моя сестра посчитала для нас первые десять звёзд на небе. И я поверил, что она будет делать это всегда. Мне было шесть, когда органы опеки забрали нас от деда, спасая от его жестокости. Мы сидели в полицейской машине, когда она прижала лоб к стеклу и, глядя в ночное небо, шёпотом досчитала ещё две. Нам было семь, когда мы официально стали Гермесом и Афродитой, и она прибавила ещё десяток. Потом перестала делиться прогрессом. Хотела устроить сюрприз. — Голос едва заметно дрожит. Он складывает листок и ладонью гладит урну, будто может дотянуться до сестры. — В двадцать она перестала считать звёзды.

Слева рука Хайдеса находит мою. Но стоит мне взглянуть вправо, на Аполлона, сердце сжимается. В отличие от братьев, он не показывает чувств. Такой невозмутимый, что, не знай я его, решила бы — ему всё равно. Но я знаю, как ему больно. Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Он вздрагивает и смотрит на меня испуганно. Его зелёные глаза несколько раз бегают от моего лица к нашим рукам — словно не верят.

Я пытаюсь улыбнуться ободряюще. Аполлон не улыбается, но глаза увлажняются; он часто моргает, отгоняя слёзы. Сжимает мою руку очень крепко.

— Мы не знаем, что после смерти, — Гермес смотрит только на нас, на своих и на меня. — Кто-то верит в Рай, кто-то — в перерождение, кто-то — в пустоту. Мне нравится думать, что если бог и есть, он сделал Афродиту звездой. Поднял её в небо, чтобы она всегда была рядом — со своей безусловной любовью. Хочу верить, что однажды я подниму голову и увижу одну точку, ярче остальных. Вот где я хочу её видеть. Где всей душой надеюсь, что она теперь — среди прекрасного, что изначально завораживает людей.

Гермес целует урну.

— To lamprótero astéri sto steréoma.

Хайдес шепчет мне на ухо:

— «Самая яркая звезда на небесном своде».

Мы молчим, всё ещё под впечатлением от его слов. Сейчас — момент, когда каждый может выйти вперёд и сказать что-то об Афродите.

Ни Аполлон, ни Афина говорить не собираются: он страдает так, что не может даже заплакать; Афина — бледная, с кругами под глазами, растрёпанные волосы. Платье на ней сидит криво, одно плечо съехало, и она не пытается поправить. Она разбита. И ничего мы с этим не сделаем.

— Афродита умела любить, — внезапно заговорил Хайдес, будто в последнюю секунду решился. — Любила даже то, что большинство ненавидит. Всегда искала каплю красоты в самом уродливом. Когда я спросил, злится ли она на мать за то, что та её бросила, она ответила: нет. Когда я спросил, держит ли зло на деда за побои, ответила: нет. Когда кто-то поступал с ней подло, она улыбалась и спокойно объясняла, в чём он не прав и почему так делать не стоит. Афродита смотрела на мир глазами, полными любви. Она видела мир, который не заслужил быть увиденным так — с любовью. — Он глубоко вдыхает и теснее прижимается ко мне, будто ищет опоры. — Афродиту связывают с красотой, любовью и тщеславием. Наша Афродита была прекрасной, любила всё — и при этом никогда не ставила себя выше других.

Долгая пауза. Потом Гермес берёт урну и идёт к кромке моря. За ним — Афина, Аполлон и Хайдес. Я отпускаю их руки, как ни больно. Это их время. Даже не Кроноса и Реи. Пятерых Лайвли.

Они заходят в воду по колено, и Гермес открывает урну, высыпает в море немного праха:

— Anapáfsou en eiríni. Я знаю, что это значит, — Хайдес рассказал перед началом церемонии. — «Да упокоится с миром».

Урна переходит к Хайдесу — он повторяет тот же жест и те же слова. Так — из рук в руки — пока не доходит до последнего. Аполлон дрожит всем телом, но держит урну крепко и высыпает остаток праха Афродиты.

Первым говорит Зевс:

— Anapáfsou en eiríni.

Подхватывают его братья, затем Кронос и Рея. Мы с Лиамом — последними.

Хайдес и остальные всё ещё стоят в воде, спиной к нам. Мне хочется видеть их лица. Хочется знать, плачет ли Хайдес, — подойти и поцеловать каждую слезу.

Кронос пытается заговорить с детьми, но никто не оборачивается. То ли не услышали, то ли решили не слышать — не важно. На этот раз Кронос сдаётся. Рея берёт его за руку, и они уходят первыми, не сказав больше ни слова.

Наш самолёт в США через десять часов. Но Зевс и его двоюродные братья понимают: момент слишком личный. Они уходят следом, гуськом, оставляя на песке цепочку следов. Я гляжу на них и думаю, не стоит ли и нам с Лиамом тоже отойти.