Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 112)
— Возьми Ареса, — шепчет. — С каждой минутой он всё более нервный и дёрганый. Ему полезно будет уйти отсюда.
Значит, он тоже заметил. Арес сидит, вроде как слушает разговоры, но его выдаёт зажатая поза и подрагивающая нога.
— Уверен? — спрашиваю.
Хайдес берёт моё лицо в ладони и целует в лоб. Его губы остаются прижаты к коже, и он шепчет прямо в них:
— Конечно. Идите.
Мы отстраняемся, я улыбаюсь ему. Тяну руку к Аресу, приглашая взять меня за ладонь. Он какое-то мгновение смотрит на неё, будто я инопланетянка, потом понимает и берёт. Переплетает пальцы с моими — так крепко, что у меня от жалости к нему щемит сердце. Не знаю, что творится у него в голове, но это что-то очень тёмное и личное.
Мы подходим к врачу, и она впускает нас в палату, где Ньют лежит уже неделями. Закрывает за нами дверь молча.
Теперь Арес ведёт меня — подводит к металлическому стулу слева от кровати. Ньют бодрствует. Его глаза открыты. Лицо пустое. Он уставился куда-то перед собой — и одновременно как будто ни на что. Мне стыдно. Стыдно, потому что меня охватывает ужас. Мне страшно видеть его таким. Это страшно.
— Всё нормально, Коэн, — подбадривает Арес. Он слегка подталкивает меня, и я неуклюже опускаюсь на стул.
Когда он пытается отпустить мою ладонь, я перехватываю её второй и утыкаюсь взглядом в нашу сцепленную кожу. Держусь за него как за жизнь.
— Мне страшно, — признаюсь.
Арес вздыхает и опускается на колени. Держит меня за руку, а второй тянется к ладони Ньюта, неподвижной на простыне. Оттуда мне становится естественно сжать его пальцы. Тёплые — и не отвечают на мой контакт. Мне всё равно: страх, который держал меня до этого, начинает медленно растворяться.
— Я здесь, Ньют, — говорю ему. — Это Хейвен. Твоя занудная младшая сестрёнка.
Ладонь Ньюта едва шевелится под моей. И вдруг вся боль, что застряла у меня в груди с той секунды, как я увидела, как он падает без сознания у выхода из лабиринта, исчезает.
— Я должна радоваться, потому что он проснулся. А что будет потом — я справлюсь. — Я не хотела произносить это вслух.
Арес легонько стукается плечом о моё.
— Мы справимся. Все вместе.
Это и есть та капля, что переливает чашу. Я моргаю — и слёзы хлынули по щекам, празднуя победу после месяцев осады.
— Я же хотел как лучше… — оправдывается Арес, растерянный.
У меня вырывается смешок — и за ним неловкий всхлип.
— Я плачу именно потому, что ты сказал что-то хорошее, Арес. Спасибо.
Его пальцы выскальзывают из моих только затем, чтобы обнять меня за плечи и прижать к своей груди. Я кладу голову туда, где бьётся его сердце, — оно несётся.
— Я доводил до слёз много девушек, но никогда — потому что сказал им что-то хорошее.
— Верю.
Он хихикает и обнимает сильнее. Я чувствую его подбородок у себя на макушке и его дыхание в моих волосах.
— Мне тяжело здесь, если честно. В больнице. Я ненавижу больницы. И это не странно — вряд ли они кому-то нравятся. Но у меня от них панические атаки. Как и от сирен скорых.
Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, но он уходит от взгляда.
— Тогда зачем ты здесь? Арес, можешь идти, правда. Я не знала, что…
Он сразу меня пресекает:
— Я здесь из-за тебя. Дай мне сделать хоть что-то хорошее после всех своих косяков.
— Ты и так много сделал, Кейден.
Я чувствую, как он напрягается, и тут же жалею, что назвала его вторым именем. Вдруг ему неприятно.
— Мне нравится, как ты его произносишь. Меня так никто не зовёт. Даже братья. Единственный раз я слышал его от матери — и она не вкладывала в это ту мягкость, что у тебя.
Одной рукой я глажу тыльную сторону ладони Ньюта, другой — колено Ареса. Моя реальность отбивается пиканьем аппаратов и ускоренными ударами его сердца.
— Больницы я боюсь с тех пор, как лежал в одной сам. В одиннадцать, — шепчет Арес, хрипло, ломко. — В отделении интенсивной терапии. В медикаментозной коме.
Я беру его лицо ладонями и заставляю посмотреть на меня:
— Арес, ты не обязан это рассказывать. Пожалуйста, остановись, я не хочу, чтобы ты…
Он не слушает и продолжает:
— Моя мать… — запинается. — Моя мать пыталась меня утопить в море. Плавать она меня не учила. Мы были только вдвоём. Она — торчок алкоголик, а я — плод перепихона ради пары граммов. Она меня никогда не хотела. И вот, после одиннадцати лет побоев и равнодушия, она повезла меня на пустынный пляж, ранним утром. И попыталась утопить. У меня оказались хорошие лёгкие. Но врачи всё равно ввели меня в медикаментозную кому, чтобы я не мучился — думали, не выкарабкаюсь. А я проснулся через три месяца. На восстановление ушло два года, после — попал в приют. Дальше ты знаешь: странные люди с манией на греческую мифологию и всё такое.
Мне нечего сказать. И в то же время сходятся недостающие куски. Те разы, когда он говорил, что не выносит запаха соли или хлорки. Не хватает ещё одного ответа.
— Почему тебе нравятся грозы?
Уголок его губ чуть взлетает:
— Потому что в то утро, когда она держала меня за шею, с головой под водой, было прекрасное солнце и ни ветерка. Абсолютный покой. И я слышал её слова. Слышал: «Ты это заслужил», «Перестань дёргаться, сам хотел!». Если бы была хорошая гроза, гром заглушил бы её голос. И сейчас я бы его не слышал в голове.
Мои слёзы теперь — от чистой боли. Прежний ужас вернулся, но не из-за брата — из-за рассказа, который я только что услышала. Похоже, у Лайвли есть одно общее: родители, которые их не хотели.
Я начинаю думать, что мне повезло. Деньги у нас не водились никогда, но у меня хотя бы был отец, который меня любил.
Мы с Аресом встречаемся глазами — и плачем оба. Я едва справляюсь со всхлипами, а он — без звука. Эта тишина, в которой он показывает свою боль, режет сильнее, чем любые слова.
— Не плачь из-за меня, Хейвен Коэн, — мягко журит он. Шмыгает носом. — Ты уродлива, когда плачешь.
Я пропускаю мимо ушей эту гадость — знаю, он просто пытается отвлечь.
— Я рада, что ты жив, Арес.
Он опускает голову, я поднимаю её ладонями. Провожу по его лицу и стираю каждую слезу с бледной гладкой кожи.
— Кто бы мог подумать, что в итоге я не такой уж и мудак. У меня просто
— Зачем ты пытаешься разрядить разговор фигнёй?
Он отшатывается, будто от пощёчины. Кадык дёргается вниз:
— Потому что, когда я говорю о своих проблемах, чувствую, что становлюсь грузом для других. Так что я предпочитаю уводить беседу в сторону и освобождать людей от тяжести под названием «я». Меня этому всю жизнь учили.
— Арес… — начинаю, но он поднимает ладонь, и я замолкаю. Кажется, этот короткий рассказ — всё, что мне положено знать. Я не героиня его истории. Не мне слышать остальное. Я — друг. А остальное он скажет тому, кто появится позже, тому, кому он действительно захочет открыться.
— Я выжил — наперекор прогнозам, — продолжает Арес. Он звучит спокойнее. — И Ньют выживет тоже. Поняла?
Я киваю.
— Скажи это вслух, Коэн. Слова делают вещи реальными.
— Ньют тоже выживет.
Арес шлёпает меня по щеке кончиками пальцев:
— Отлично. Я ещё не закончил досаждать твоему брату. Ему обязательно нужно прийти в себя.
По инерции я улыбаюсь, но смесь усталости и смешка почти сразу гаснет. Внутри меня расправляет плечи и отталкивает всё остальное новая эмоция.
Злость. Жажда мести. Жажда правды. Жажда заставить заплатить того, кто это допустил.
Я поеду в Сент-Люцифер. В приют Хайдеса.
Я не могу остановить его от расследования — чтобы «защитить», как делает Аполлон. Значит, остаётся только поехать вместе и не спускать с него глаз.